– Товсь, ребята! Ружжа на плечо!
Следуя команде сержанта, преображенцы лениво забросили мушкеты на спину. Карелы переговаривались меж собой, с любопытством поглядывая на невиданных солдат-великанов.
– Ах!
Легкий холодок пробежал по спинам у всех, потому что было в этом кратком вскрике предчувствие страшного, никому непонятного отчаяния. Старая Илма, пройдя половину круга, поскользнулась и упала, выронив ковш из рук. Он покатился, перевернувшись несколько раз, по пожухлой траве, выплескивая остатки воды.
– Бабушка! – вскрикнул дико воевода, срываясь с места. – Бабушка!
Соймонов, бросив трубку на землю, кинулся за ним. Карелы, отец и сын, тоже бежали, крича и размахивая руками.
Она некоторое время лежала ничком неподвижно, будто мертвая. Затем тело ее задергалось в нечеловеческом, пугающем рыдании, так только мать может рыдать о потере своего ребенка.
– Ааа-вой-вой! А-аа!
Ее обступили, не смея прикоснуться к ней, со страхом и вопросительно посматривая друг на друга: что делать-то? Илма все выла, как волчица, затем хрипло запричитала, быстро выговаривая слова, понятные только карелам и воеводе, но тот стоял с пустыми глазами, бессильно опустив медвежьи свои руки-лапы, осознавая только лишь, что все пропало.
– Ai, urai olen, vahnu urai! Kolme askeldu en astunuh, kolme lainovustu en kandanuh! Surmu ryydäy, surmu ryydäy! Seizou tsuarin pertin kynnyksellyö, kirčistelöy, irvistelöy! Nygöy minun käit ollah tyhjät, pidäy mado tavata, upottua. Gor’ua minule![161]
– Пошли, ребята! – первый вздохнул грустно сержант. – Что ее, старую, стеречь! Девчонка малая у ней. Догонит…
Солдаты неторопливым шагом гуськом побрели через луг к спуску на берег, изредка оглядываясь назад. Мичман Соймонов сочувственно хлопнул воеводу по плечу, и, вспомнив, что бросил трубку недокуренной, заспешил на место, где они стояли. Потом, найдя ее, он потоптался на месте в раздумье и последовал за преображенцами. Ушли в дом и карелы, прихватив ненужное уже ведро с ковшиком.
Старушка уже выплакала свое горе, но тело ее, порой, подергивалось как в конвульсиях. Воевода присел на корточки рядом с ней.
– Ehma, buabo… Älä itke. Midäbo ruadua, vikse nenga Jumal ajatteli[162]. – он погладил её по голове своей огромной рукой, как ласкают котёнка, утешая, и вздохнул. – Läkkä laivah. Pikkaraine sie sinuu vuottau. Eliä pidäy, pidäy eliä! Kodih vien…[163]
Рыжий подхватил старушку под мышки и помог подняться. Она вытирала слезы:
– Nygöi tsuari kuolou[164].
– Olgah![165] – досадливо махнул рукой рыжий. – Kaikin kuoltah![166]
Он сделал несколько шагов за удаляющимся Соймоновым, но, повернувшись, вдруг по-детски улыбнулся.
– Žiäli! Nengomii tsuariloi vie ei olluh. Kirvehel hyvin maltau![167] – Он потёр лоб. – Elokuus myö hänenke minulluo posadas äijän bruagua joimmo. Meijän torguostos mužikoinke. Sit ruvettih borčuičemah – vägevy on kehno![168]
Воевода отвернулся и вяло зашаркал сапожищами, загребая жухлую траву.
– Думал, сносу ему, государю, не будет!
Затем хлопнул себя по лбу, как будто вспомнив что-то важное, вернулся к колодцу, закрыл крышкой, а сверху на нее положил рубль, тускло отсвечивающий петровским профилем и лавровыми листьями венка. Присмотревшись, по слогам прошептал: «Царь Петр Алексеевич, всея России самодержец».
Гвардейцы, забравшись в шлюпку, задымили трубками так, что привычные ко всякому дыму матросы на веслах зачихали гаубицами.
– Ну, братцы! – возмутился Соймонов. – От вас клопы и тараканы с корабля сбегут!
Преображенцы хохотнули.
– От нас и швед бежит. А где воевода?
– Да видишь, вона бережком с бабкой.
– Студено. Шел бы скорей!
– А вот, братцы мои, что скажу, – глянул таинственно один из гвардейцев. – Бабка-то не так просто упала! – и, не давая слова сказать никому, вдруг торопливо заговорил: – Я там вам не сказал, думал, все, мож, привиделось. Она ить, как последний раз с ковшиком-то шла… Ааа-а! Я за ней уж следил! Так вот!
Голос преображенца стал таинственным и тихим, так, что и матросы на веслах навострили уши – что за тайна? А тот продолжал.
– Идет она, а тут ей как кто ногу подставил. Я то видел! Она возьми да споткнись. На месте, на ровном. А как мы к ней подошли – я гляжу, а на земле след, как от копыта!
– Ох! – И матросы, и преображенцы с сержантом невольно перекрестились. Соймонов звонко захохотал.
– Ой, не могу!.. Ха-ха! Что же, дуралей, ты сразу не сказал?
– Ты, барин, не смейся, – серьезно ответил ему преображенец. – Я-то хотел. Да слова выговорить не мог, как то увидел. Видать, сатана ей ногу-то и подставил! Ей-богу, он!
Через полчаса о случае с колдовством и дьяволом знали все на корабле и на берегу. Слух начал жить своей жизнью, обрастая новыми подробностями.
161
Ай, дура, я, дура старая! Три шага не дошла, три глотка не донесла! Смерть ползет, смерть ползет! Стоит у порога комнаты царской, щурится, скалится! Руки пусты мои теперь ту змею изловить, утопить. Горе мне!
168
А по маю мы с ним у меня на посаде сильно бражничали. С мужиками нашими торговыми. Потом бороться схватились – силен черт!