Седой замолчал и с ожесточением воткнул лопату в песок.
– Ну, брат! – гукнул одобрительно Сенявин седому. – Иерой, знать, ты полтавский!
– Не. Повезло просто. Вкопаться успели.
– Правым брашпилем выбирать, левым отдавать! – раздалось от огоньков фонарных на «Ингерманланде».
– Федя! Какой час нынче? – воевода зачерпнул воды пригоршней из реки и плеснул на потное лицо, фыркнув по-лошадиному.
– Час без малого! – ответил с мостика звонкий голос. – Смотри там!
– Час, – вздохнул Сенявин. – Значит, еще часов восемь… С факелом в руке забравшись наверх и подойдя к краю раскопа, воевода с замиранием сердца смотрел на медленно приближающийся к берегу нос корабля. Бушприт явно должен пройти.
– Федя! Должон пройти бушприт! Ура!
Усталые солдаты оживленно загомонили, втыкая в жижу лопаты.
– Идет! Идет, Фе…
Он не договорил. В этот миг корабль неожиданно прервал разворот, днищем носовой части наткнувшись на дно так, что матросы почувствовали толчок, и палуба чуть накренилась. Крик раздался. Бизань-мачта качнулась. Фонари метнули свет туда-сюда.
– Левым брашпилем выбирать, правым отдавать! Скорей, черти!
– Стой! Стой! – закричали на берегу. – На мель сели!
Соймонов метался по мостику, как тигр в клетке. Канат, выбираемый левым брашпилем, от натяжения гудел как струна. «Ингерманланд», однако же, крепко зарывшийся носовой частью киля в дно, не трогался с места. На мостике началось ночное паломничество. Первым, неизвестно кто ему донес о несчастье, пришел сонный Граббе. Он тупо посмотрел на такой близкий берег, бушприт, тычащий в дебри лесные, костры на берегу, хмыкнул и воткнул руки в бока.
– Готт мейн, Соймонофф! Что фы натвориль! Посатиль на мель флагман! Это ест посор! Я натеялься на фас!
Ругался Граббе мало и сонно. Хмыкнув досадно от произошедшего, еще раз назидательно добавил:
– Я отдаль прикас фам. То утро фсе тольшно пыть карашо. Натеюсь на фаш голова.
И, вяло переставляя ноги, удалился досматривать свои сны. За спиною Соймонова хихикал мичман Березников. Тому было весело. Не прошло и пяти минут, как на мостик поднялся такой же сонный как и Граббе, майор Кульбицкий. Уяснив, в чем дело, он сразу проснулся.
– Что делать собираетесь? – внешне безразлично, но с какими-то странными нотками в голосе спросил он Соймонова. Тот фыркнул рассерженно.
– Ваше ли дело лезть в морские дела, господин майор? Сам разберусь.
– Ну, прямо скажем, дела не морские, а речные, сами видите, – парировал с ехидцей майор. – Мое дело маленькое – государя персону охранять. Ерунда. Мелочи. А что, если она права?
– Вы, господин майор, о чем? – рассеянно поинтересовался Соймонов, про себя продумывая меры для спасения корабля. – Не понимаю вас.
– Я о старушке этой. Она утверждает, что если корабль развернуть, то государь выздоровеет.
– Чушь! Ерунда! – отмахнулся от него мичман.
– Чушь?! – майор, по-тигриному подскочив, вцепился крепко в ворот плаща Соймонова и тихонько выговаривал: – Чушь? Государь умрет, а мне тогда в приказ Преображенский доставлять Гесслера и приятеля твоего – Ртищева. А так как показания против них основываются на речах ведьминых, то и ее туда поволокут, вместе с воеводой олонецким. А ведь правду она сказала, что болен почками государь. Откуда знала? А коль так, то может, и права, что развернуть корабль надо было. А? Ааа, мичман? А ты корабль на мель посадил, след, государя погубил! Знать, ты тоже тать, и другим потатчик! Я тебя, дурака, от дыбы берегу! Мальчишка!
Кульбицкий оттолкнул от себя онемевшего и красного, с круглыми глазами Соймонова, злобно зыркнул на мичмана Березникова с Матти и сплюнул на палубу.
– Тьфу! До рассвета время твое, мичман, после рассвета за мной Слово и Дело.[175]Торопись!
Кульбицкий, неслышно ступая, проследовал мимо мертвенно-бледных лоцмана и мичманов, еще раз оглянулся на Соймонова.
– Мальчишка!
Нависло тяжелое молчание, затем разговор возобновился в деловом ключе.
– Надо бы носовую часть разгрузить колико возможно!
– Сперва метку поставить, в каком месте вязнем.
– Копать надо. А как в воде копать?
– Невозможно исполнить сие, Федя.
От носа топал уже к мостику, оставляя на палубе грязный торфяной след, Сенявин.
– Худо дело, Федя! – без околичностей начал он. – Люди устали. Ужо семь часов копали, как черти. А теперь вон что. Бушприт вроде как проходит, а киль за дно цепляет. Нать в воду лезть.
175
«Слово и дело» – условное выражение, произнесение которого свидетельствовало о готовности дать показания о государственном преступлении.