— На вот, возьми себе на выпивку!
Парень залился краской, затем побледнел. Фидеос подумал, что он поскупился и этим обидел человека. Желая исправить свою оплошность, он поспешно достал еще несколько бумажек. И вдруг заметил, каким недобрым стал взгляд парня — в его внезапно потемневших глазах вспыхнули злые огоньки. От этого взгляда Фидеосу стало не по себе, и он молча сунул деньги обратно.
Если разобраться, отказ парня от положенного вознаграждения не должен был особенно удивить Фидеоса. Разве не приходилось ему встречать среди гостиничных служащих честных и добросовестных людей? Утверждать, что таких можно было бы пересчитать по пальцам, значило бы покривить душой. Но честность этого вьетнамского парня была не просто одним из свойств натуры, эта честность была совершенно неотделима от всей его сущности, пока еще мало понятной туристу из далекой Греции.
Фидеос настолько привык ежедневно видеть этого парня в гостинице, что порой почти не замечал его присутствия. Но заботливость его не могла оставаться незамеченной… Каждый раз, возвращаясь с прогулки, Фидеос находил свою комнату не такой, какой ее оставлял. Постельное белье всегда было свежим, обувь аккуратно расставлена на коврике, чайный сервиз на столе безукоризненно чист, полотенца на специальной вешалке — сухие и ослепительной белизны. В ванной комнате все сверкало, все было начищено до блеска. А на подоконнике неизменно стояла ваза со свежими гладиолусами, любимыми цветами Фидеоса. Порой Фидеосу становилось как-то не по себе от того, что заботы о нем выходят за рамки обычного обслуживания. У него было такое чувство, будто его опекают, как очень близкого человека, почти как родственника. Приглядываясь к парню, окружившему его такой заботой, Фидеос не находил в нем ничего особенного. Обыкновенный парень… Занимаясь своим делом, он был усерден, как пчела, молчалив и сосредоточен, как муравей. Окончив работу, он удалялся в свою каморку, сбрасывал стесняющую движения европейскую одежду, переодевался в свои вылинявшие коричневые штаны и рубаху и растягивался на кровати с блокнотом в руках. Записав что-то в этом блокноте с синей обложкой, он откидывал голову и читал нараспев. В такие мгновения его душа, казалось, устремлялась в какой-то иной мир, далекий и необъятный, лицо принимало отрешенное выражение. Но стоило Фидеосу окликнуть его за дверью, как он вскакивал, словно подброшенный пружиной, засовывал блокнот под подушку и только тогда открывал. Фидеос не раз испытывал неловкость за свое непрошеное вторжение в мир сокровенных чувств другого человека…
Как бы там ни было, парень хорошо делал свое дело, и на него спокойно можно было положиться. Мало-помалу Фидеос стал относиться к нему с нескрываемой симпатией и не раз беседовал с ним вполне откровенно. И вот наконец наступило утро, когда он проснулся с мыслью о том, что его пребывание во Вьетнаме подходит к концу: до отъезда оставался всего один день. Фидеос снова с признательностью подумал о парне, который в течение целого месяца заботливо обслуживал его и усердно опекал. Поразмыслив некоторое время, он положил в конверт довольно приличную сумму, написал несколько теплых строк и, сунув конверт под настольную лампу, отправился в Храм Запада — ему не хотелось вынуждать этого парня брать деньги у него из рук…
Фидеос нажал кнопку звонка и в задумчивости подошел к окну.
Летний день в тропиках. Ясное, синее небо, уходящее в беспредельную высь. На вековых деревьях вдоль улиц играют солнечные блики — словно золотые зайчики резвятся в густой листве. Вот целый сноп золотых лучей вспыхнул ослепительным сиянием… Фидеос снова и снова представлял себе Храм Запада с его древними ступенями, выщербленными дыханием веков… А бухта Халонг? Ее невозможно забыть… Или Пагода благовонных следов… Уже в первую неделю он увидел так много необычного, что был вполне удовлетворен своей поездкой. Нет, не зря он пустился в столь дальнее путешествие. Не зря… Но теперь, когда до отъезда остались считанные часы, к чувству удовлетворенности примешивалось какое-то новое, тревожное ощущение… Оно появилось сегодня утром там, в Храме Запада… В последнюю минуту легкое, радостное настроение неожиданно сменилось грустными раздумьями о том, что он еще бесконечно далек от подлинного понимания этой страны. Природа вокруг Храма Запада неброская и обычно не вызывает у туристов восторга, но зато статуи буддийских святых… они просто великолепны. Каждая линия, каждая деталь наводит на глубокие раздумья… Фидеос долго не мог отойти от деревянной статуи Архата[49]. Едва сдерживая почти болезненное волнение, он снова и снова возвращался к статуе. Какие руки… И это всего лишь копия! История исчезновения подлинника для Фидеоса так и осталась загадкой, но и копия — истинный шедевр! Прошло несколько часов, а Фидеос все еще был здесь, не в состоянии оторвать взгляд от этих рук, — сухих и жилистых, но таких живых и гибких, словно в каждой жилке билась теплая кровь. Ничего подобного ему до сих пор не приходилось видеть. Фидеос попытался представить себе вьетнамского скульптора, несколько веков назад дерзнувшего создать эти прекрасные руки… Нет, это совершенно невозможно! Именно эти руки, гениально воспроизведенные неизвестным художником, приблизили Фидеоса к пониманию, пусть иллюзорному, души вьетнамца тех далеких времен… Или это всего лишь самообольщение? Но разве статуя Венеры Милосской не дает ключа к пониманию души гениального художника Древней Греции, его родины?
Храм Запада Фидеос покинул, полный совершенно новых ощущений: Вьетнам и его народ стали ближе, понятнее…
Фидеос отозвался на стук в дверь. А, вот и он.
— Скоро будем с тобой прощаться, дружище. Через шесть часов я навсегда покину Вьетнам. Жаль… но что поделаешь? Ты мне ужасно нужен, у меня полно дел.
С этими словами Фидеос раскрыл чемоданы и принялся укладывать в них вещи, беспорядочно разбросанные по всей комнате, исподволь наблюдая за парнем: чего доброго, он снова попытается незаметно вернуть деньги, как он проделывал уже не раз. Но малый держался будто ни в чем не бывало. Разве что на этот раз, как показалось Фидеосу, он был особенно прилежен и проворен. Заметив, что парень собирается убрать в шкаф чайный сервиз и другие казенные вещи, Фидеос сказал:
— Подожди, я ведь поеду на вокзал только в десятом часу, все это еще понадобится!
Секунду поколебавшись, парень ответил:
— Хорошо. Но только, когда будете уезжать, не забудьте сдать дежурному ключи от номера. А я вернусь в десять часов, тогда и приберу.
— Стало быть, ты не проводишь меня?
— Мне очень жаль, но вечером у меня дела, вернусь поздно и вряд ли вас застану.
Только сейчас Фидеос сообразил, что не одни заботы о его персоне занимали парня. Выражение его лица в этот момент почему-то напомнило Фидеосу лица знакомых ему страстных любителей футбола, вот так же они торопились поскорее разделаться с домашними делами, чтобы не опоздать на стадион. Фидеос понимающе улыбнулся:
— Ну ладно, убирай все сейчас, чтобы уйти пораньше. Я и забыл, что сегодня суббота. Тебе небось надо купить что-нибудь детишкам, да? И жена, наверное, надавала всяких поручений? Ничего, мы с тобой мигом управимся. Я ведь тоже задумал одно дело, но сейчас еще, пожалуй, рановато — и пяти нет!
Когда все было собрано и уложено, парень достал из кармана небольшой сверток:
— Это для вашей жены. Денег, которые вы оставили, как раз хватило.
Фидеос развернул сверток и обрадовался. Это была маленькая шкатулочка для женских украшений. Живопись по лаку. Он много раз просил парня купить такую, но как назло их мгновенно раскупали. Это было как раз то, о чем он мечтал. Как хорошо, что парень не забыл его просьбу. Наверное, раздобыть эту шкатулочку было не так-то просто.
Растроганный Фидеос оторвал взгляд от изящной вещицы. Он был преисполнен благодарности… Но парня уже и след простыл: он быстро сбежал по лестнице и растворился в уличной толпе. И опять Фидеос у него в долгу…
Его охватило горькое чувство сожаления и раскаяния: все его суждения об этом человеке оказались весьма поверхностными. Что и говорить, он подходил к нему с меркой более чем примитивной. Честный, добросовестный, приветливый, этот человек был похож на многих парней из числа гостиничных служащих, с которыми Фидеосу приходилось иметь дело. Но что-то его отличало от всех остальных, и это «что-то» было очень важным, существенным…
49