— Ты опозорила себя, загубила свою жизнь, сделала нас посмешищем, да еще испортила жизнь сестре. Люди считают: какова старшая сестра, такова и младшая, и никто из приличного дома не решится ее сватать…
Веселинка хорошенько отжала выстиранное белье и понесла развешивать его на веревке перед домом.
В этот момент во дворе медпункта появился Тюнг. Он направлялся к ним.
За плечами у него был рюкзак, на голове шлем, покрытый ветвями маскировки.
Увидев Веселинку, он радостно приветствовал ее:
— Здравствуйте, как поживаете? — и, услышав в ответ: «Спасибо, ничего», продолжал:
— Отец, верно, на собрании? А мама и Ле дома?
— Дома, заходите, пожалуйста.
Одного брошенного вскользь взгляда ей было достаточно, чтобы понять, что Тюнг окончательно выздоровел. Лицо его порозовело, он уже не был таким бледным, как в то время, когда уходил отсюда.
Из дома вышла мать и, увидев Тюнга, засуетилась.
— Господи, Тюнг! Только что пришли? Снимайте рюкзак, а то запарились небось с ним. Ле! Смотри, кто к нам пришел!
Тюнг вошел в дом, снял рюкзак и положил на кровать.
Веселинка вернулась к колодцу, чтобы достирать оставленные напоследок темные вещи.
У нее словно гора с плеч свалилась. Сейчас ей больше всего хотелось, чтоб у Ле с Тюнгом все было хорошо. Ведь если и на этот раз ничего не получится, Ле совсем ей житья не даст. В тот раз Ле было тяжело, но уж на этот раз, если дело ничем не кончится, ей будет гораздо тяжелее, а ей, Веселинке, этого просто не вынести. Она и сама понимала, что мать права: она испортила жизнь своей сестре.
Она стирала и прислушивалась к голосам матери и Тюнга, доносившимся из дома. Белый нон ее все так же мелькал над цементированной стенкой колодца.
— Ну, вы выглядите намного лучше, — услышала она голос матери. — Но неужели вы уже приступили к работе?
— Конечно, ведь я вполне здоров!
— А как рана, Тюнг?
— Все в порядке, спасибо. Совсем не беспокоит!
— Ну и хорошо! А муж-то мой уж так вас полюбил, все время о вас вспоминает.
Тюнг был из другого уезда. Он был замполитом в местной роте. Два месяца назад, узнав о том, что неприятель наступает со стороны Анкхе, он повел свою роту, намереваясь перерезать им дорогу у перевала. Враги, наткнувшись на засаду, понесли серьезные потери. Но Тюнг был ранен в ногу. Как-то ночью, когда в доме Дыков все давно уже спали, Тюнга принесли на перевязку.
После той ночи Дык начал делать хирургические операции в неблагоприятных условиях. До этого он никогда бы и сам не подумал, что он способен на такое. Тюнг пролежал у них в медпункте пятнадцать дней. Как раз на той лежанке, где когда-то спал молодой помощник фельдшера. Уже давно Веселинка не осмеливалась даже взглянуть на эту лежанку. Но с тех пор, как она решила, что должна до конца испить свою чашу, она стала смелее.
Дыки постарались устроить все так, чтоб Веселинка не носила Тюнгу еду. Веселинка и сама этого не хотела. Все поручили Ле.
Но Ле недолго пришлось ухаживать за Тюнгом. Прошло дня два, и она заболела. Веселинка вынуждена была заменить Ле. Она ухаживала за обоими сразу — и за Тюнгом и за сестрой. И вся остальная работа по дому была на ней: приготовление еды, уборка, стирка, очистка риса, уход за поросенком и курами; она делала все молча и безропотно. Иногда она не успевала даже причесаться…
Ей было очень тяжело. Особенно, если к Тюнгу приходили бойцы из местного отряда, партизаны или семьи погибших бойцов. Ей тогда становилось особенно страшно. А вдруг кто-нибудь расскажет Тюнгу ее историю! Ей было стыдно за себя, но еще больше она тревожилась за сестру: что если Тюнг, как и многие другие, станет в дурном подозревать и Ле. И она радовалась, когда Тюнг, всякий раз, как Веселинка заходила к нему, спрашивал, где Ле, выздоровела ли она. Иногда он смотрел на Веселинку так, словно хотел спросить ее о чем-то. Она думала, что он хочет узнать что-то о Ле.
Ле была не так красива, как сестра. Но она была в таком цветущем возрасте, что казалась почти хорошенькой. В общем на нее было приятно смотреть.
Каждый раз, когда Тюнг спрашивал о Ле, Веселинка, чтоб порадовать мать и сестру, тут же бежала к ним и рассказывала им об этом. Мать была очень довольна и стала реже срывать зло на Веселинке. А Ле, слушая сестру, только стыдливо отворачивалась.
Тюнг был очень хорошим человеком. Его уважали все в округе. Он был внимателен, заботлив, и только один у него был недостаток — очень уж молчалив. Он подолгу лежал молча, широко открыв глаза, а иногда, с трудом приподнявшись, садился на кровати и принимался латать свой старый рюкзак. Один парень из местного ополчения рассказывал Дыкам, что Тюнг — круглый сирота, что он из бедняков и стал участвовать во Вьетмине[81] еще со времен подполья, он не женат, когда-то староста в их селе очень хотел выдать за него свою младшую дочь-красавицу, но Тюнг сказал, что никогда не полюбит девушку из богатого дома…
Рана на бедре Тюнга постепенно заживала. Он уже мог сидеть и понемногу ходить. Часто он приходил в дом к Дыкам и разговаривал с Ле. Ле смущалась и все норовила убежать на кухню, но Веселинка не позволяла ей ничего делать и прогоняла обратно, говоря, что невежливо оставлять гостя одного. Первые дни после болезни Ле очень боялась, что Тюнг зайдет к ним. Она только что поднялась с постели и была очень бледна. Но когда как-то раз, посмотревшись в зеркало, обнаружила, что уже оправилась, и перестала бояться…
Примерно через полмесяца рана Тюнга почти зажила, и он решил вернуться в свой уезд.
Дорога проходила как раз мимо медпункта.
Повозка остановилась перед домом. Тюнг, неся в руках свой старый вещмешок, в шлеме, утыканном засохшими ветками маскировки, осторожно уселся в повозку. Семья Дык вышла на дорогу проводить его. Мать велела Ле принести плодов папайи и запихала в рюкзак Тюнга. Ле, отдав папайю, тут же вернулась в дом. Веселинка стояла в дверях, позади младшей сестры, и думала о помощнике фельдшера. Тюнг попрощался с родителями и помахал рукой сестрам. Мать не преминула напомнить ему:
— Когда будете здесь, не забывайте к нам заглядывать!
— Непременно, — пообещал Тюнг…
Из дома донесся смех матери. Ле понесла чай угощать Тюнга.
Веселинка развесила выстиранную темную одежду, отломив маленькую щепку от обрубка бамбука, наколола на нее мыло, с которого уже стерлось изображение ласточки, и понесла в дом.
Тюнг как раз положил на лежанку аккуратно сложенный кусок кипенно-белого парашютного шелка. Мать тут же спросила:
— Это зачем?
— Трофей, мой подарок Ле.
Ле отвернулась, растроганная, и смущенно прикрыла ладошкой улыбающийся рот. Тюнг тоже зарделся. Редко на его лице можно было увидеть такой румянец. Мать засмеялась:
— Зачем вы это!
Веселинка радовалась за сестру и вместе с тем страдала, думая о своей горькой участи.
Она вдруг подумала о помощнике фельдшера, этом «шокхане»[82], испортившем ей жизнь. Она чувствовала, что ненавидит его. Но так ли сильна ее ненависть? Что ж, если Ле будет счастлива, то и она будет довольна. Она станет меньше мучиться…
Веселинка повернулась и вошла в дом.
Ей вдруг почему-то вспомнилась первая ночь, когда помощник фельдшера сидел так близко рядом с ней, что сердце со трепетало. Потом впервые в своей жизни она почувствовала на своем лице горячее дыхание молодого парня, которое опьянило ее… Правда ли, что он женился на той богатой торговке из Дапда, как утверждала соседка, тетушка Бай, — люди ведь всегда знают о чужих делах лучше, чем о своих. А может, все это выдумки? Ведь вот придумали же, что она выпила яд, чтобы убить ребенка! Ясно было одно: он обманул ее.
Веселинка думала о том, что будет дальше. Думала о том дне, когда станут праздновать свадьбу Ле и Тюнга. У нее в жизни никогда не будет такого счастливого дня. Господи, скольким женщинам, да, наверное, почти каждой, выпадает счастье надеть свадебный наряд, ее ведут в дом жениха его родственники, и все село приходит на них посмотреть и поздравить. Только ей никогда, никогда даже не мечтать об этом.
…В небе светила полная луна.
Митинг только что начался. Народу собралось много. Веселинка стояла одна, чуть поодаль.
81
82