С каждым шагом у Уго рождается все более сильное предчувствие: вот сейчас наконец он поймет, увидит – и эту вершину, и все остальное.
Гигантская долина, гигантский ледник спокойно течет на север. Сразу за ним линия горы ломается надвое: на узкий карниз и отвесный невидимый скат, уходящий в неизвестность.
Наконец-то он видит все. Тысячи вершин тянутся вдаль, насколько хватает глаз.
«Я мог разом ухватить все их сочетания, связи, структуру, и один-единственный взгляд рассеял все сомнения, которые не могли бы разрешить годы упорного труда». (Орас-Бенедикт де Соссюр на вершине Монблана, 1787.)
Океан гор…
И Уго – их властелин. Его легкие раздуваются, наполняясь запахом высоты.
Потом он оборачивается к востоку.
Ребро движется дальше, продолжая свой медленный труд – огромное, причудливое, извилистое, – останавливается там и тут, задерживаясь то у скального плеча, то у какого-нибудь «жандарма» – и так до самой вершины, пока еще невидимой и, однако, уже такой близкой.
За «золотым жандармом» скрыта она – вершина Сертог.
Это так просто. Достаточно только пройти по ребру – как по дороге. Ребро вверху расширяется. Надо всего лишь подняться и все время оставаться на самой верхней точке, на той точке – серии точек, линии, – где больше ничего нет. Это действительно очень просто, назвать это подвигом может только шутник или глупец; теперь достаточно думать лишь о том, чтобы продолжать усилия; разумеется, продолжать, само собой, чрезвычайно трудно и тягостно, но эта трудность ничего не значит, потому что не продолжать было бы еще более сложно.
Он идет вперед как акробат по канату. И только одна-единственная нематериальная точка удерживает его в этом мире. Самая высшая точка – а существует ли она в действительности? Может быть, это только граница? Но – между чем и чем?
(И еще – эта боль. И непреклонная воля, которая нужна, чтобы совершить следующий шаг.)
Ничего другого больше не существует. У него ничего больше нет. Только одна эта точка, уходящая в бесконечность.
Он снимает рюкзак, отыскивает в его кармане шоколадку.
Пытается откусить шоколад: бесполезно. Он совершенно заледенел.
Шоколад – твердый и прочный как сталь. При минус 15 вполне можно было бы прокладывать рельсы, сооружать мосты, воздвигнуть Эйфелеву башню из шоколада.
Я съем его на вершине. Он кладет шоколад во внутренний карман куртки, надеясь, что там плитка согреется.
Не беда; но только вот случайностей не бывает.
Боль, напряжение кажутся ему просто гудящей назойливой мухой, которая жужжит себе где-то вдалеке – почти дружески. Во всяком случае – хоть какое-то общество.
И однако, он абсолютно невозмутим и спокоен.
Ему на ум пришли вдруг два старых слова: упоение и атараксия.[119] У него достаточно времени, чтобы поразмышлять над ними, и он говорит себе, что эти слова – «упоение» и «атараксия» – совершенно не подходят к его состоянию. Он безуспешно старается подыскать им точное определение, уже. не понимая, почему его это так занимает.
Это похоже на полный разлад между телом и разумом; так, словно бы разум уже отделился от тела, и это тело уже не имеет значения, даже несмотря на то, что его стало так трудно заставить идти вперед.
Единственное, что сейчас имеет значение, – это откровение, наступление которого он предчувствует, не догадываясь о его природе.
Он – не христианин. Он никогда не верил ни в каких богов. Шамбала вызывает на его лице ту же улыбку, что и Рай. Или ад, разумеется.
Уго идет вверх. Ему ничего не нужно: он больше не думает ни о своей жизни, ни о будущем, ни о вершине. У него больше нет никаких желаний. Стоит ему пожелать чего бы то ни было, и он немедленно захочет спуститься, чтобы достичь желаемого. Если он пожелает во что бы то ни стало достичь вершины, разве он станет стремиться к этому ничто, которое и есть вершина?
Тем не менее он останавливается. Усталость. Тело его больше не в состоянии бороться с ветром, который он наконец заметил, хотя тот сопровождал его, как только он вышел на гребень; еще он почувствовал, что нос у него почти отморожен, несмотря на то, что он кутал его шарфом. Он с силой растирает нос.
А склон перед ним все также непреклонно тянется вверх; и вершина по-прежнему скрыта. Но там, на высоком желтом «жандарме», сияет на солнце удивительно яркая золотая полоска.
Уго садится на снег, потом – откидывается на спину; капюшон куртки служит ему подушкой и чудесно защищает от ветра.
Лежать так – и ничего не видеть; ничего, кроме неба, которое кажется ему почти черным.
119
Атараксия