Она, конечно, была печально известна тем, что говорила и другие вещи. Она пришла из другой эпохи, ей нравилось быть такой королевой, которая некоторым казалась неприличной. Я ничего этого не видел. Она была моей Ган-Ган. Она родилась за три года до изобретения самолёта, но по-прежнему играла на барабанах бонго в свой сотый день рождения. Теперь она взяла меня за руку, как будто я рыцарь, вернувшийся с войны, и говорила со мной с любовью, юмором и, в тот вечер, в тот волшебный вечер, с уважением.
Жаль, я не спросил её о муже, короле Георге VI, который умер молодым. Или о шурине, короле Эдуарде VIII, которого она, очевидно, ненавидела. Он отказался от короны ради любви. Ган-Ган верила в любовь, но ничто не могло быть выше Корону. Также она призирала женщину, которую он выбрал.
Жаль, я не спросил её о далёких предках в Гламисе, родине Макбета.
Она так много видела, так много знала, у неё можно было многому научиться, но я просто не был достаточно зрелым, несмотря на скачок роста, или смелым, несмотря на джин.
Однако я заставил её рассмеяться. Обычно этим занимался па; у него был талант смешить Ган-Ган. Он любил её так сильно, как никого на свете, а может быть, и больше. Я помню, как он несколько раз оглядывался и выглядел довольным, что я добился смеха от его любимого человека.
В какой-то момент я рассказал Ган-Ган об Али Джи, персонаже, которого играет Саша Барон Коэн. Я научил её произносить Буякаша, показав ей, как щёлкать пальцами так, как это делал Саша. Она не могла этого понять, она понятия не имела, о чём я говорю, но ей было так весело пытаться щёлкнуть и произнести это слово. При каждом повторении этого слова, Буякаша, она визжала, отчего все остальные улыбались. Мне это нравилось, приводило в восторг. От этого я чувствовал себя... частью происходящего.
Это была моя семья, в которой у меня, по крайней мере на один вечер, была особая роль.
И на этот раз это была не роль "бунтаря".
30
НЕДЕЛИ СПУСТЯ, ВЕРНУВШИСЬ в Итон, я проходил мимо двух синих дверей, почти точно таких же синих, как один из килтов Ган-Ган. Я подумал, что ей бы понравились эти двери.
Это были двери в телевизионную комнату, одно из моих убежищ.
Почти каждый день, сразу после обеда, мы с приятелями отправлялись в телевизионную комнату и смотрели немного "Соседей"[4] или, может быть, "Дома и в пути"[5], а потом отправлялись заниматься спортом. Но в этот сентябрьский день 2001 года зал был переполнен, и "Соседи" не начинались.
Шли новости.
И новость была просто кошмарной.
Горят какие-то здания?
О, вау, где это?
Нью-Йорк.
Я попытался увидеть экран сквозь мальчиков, собравшихся в комнате. Я спросил мальчика справа от меня, что происходит.
Он сказал, что Америка подверглась нападению.
Террористы направили самолеты на башни-близнецы в Нью-Йорке.
Люди... прыгали. С верхушек зданий высотой в полкилометра.
Всё больше и больше мальчиков собиралось, стояло вокруг, кусая губы, ногти, прижимая уши. В ошеломленной тишине, в мальчишеском замешательстве мы наблюдали, как единственный мир, который мы когда-либо знали, исчезает в облаках ядовитого дыма.
Третья мировая война, пробормотал кто-то.