Через полчаса мы уловили первые звуки взрослых, начинающих вечернюю миграцию вниз по лестнице, затем первые блеющие ноты аккомпанирующей им волынки. В течение следующих двух часов взрослых будут держать в плену в Обеденном Замке, заставляя сидеть за длинным столом, щуриться в тусклом полумраке канделябра, созданного принцем Альбертом, сидеть прямо как шомпол перед фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами, расставленными с математической точностью персоналом (использовавшим линейки), клевать перепелиные яйца и тюрбо, болтать без дела, будучи одетыми самым причудливым образом. Чёрный галстук, жёсткие чёрные туфли, штаны. Может быть, даже килты.
Я подумал: как же хреново быть взрослым!
Папа зашёл по пути на обед. Он опаздывал, но картинно поднял серебряный купол — М-м, жаль, мне такое не подали! — и шумно понюхал. Он всегда что-то нюхал. Еда, розы, наши волосы. Должно быть, он был ищейкой в другой жизни. Может быть, он делал все эти долгие вдохи, потому что было трудно уловить что-либо по сравнению с его личным парфюмом. Eau Sauvage. Он брызгал эту штуку себе на щёки, шею, рубашку. Цветочный, с оттенком чего-то резковатого, вроде перца или пороха, он сделан в Париже. Так написано на бутылочке. Это заставило меня вспомнить о маме.
Да, Гарри, мама в Париже.
Их развод завершился ровно за год до этого. Почти день в день.
Ведите себя хорошо, мальчики.
Хорошо, па.
Не ложитесь спать слишком поздно.
Он ушёл. Его запах остался.
Мы с Вилли поужинали, ещё немного посмотрели телевизор, а затем приступили к нашим типичным шуткам перед сном. Мы взгромоздились на верхнюю ступеньку боковой лестницы и подслушивали взрослых, надеясь услышать непристойные слова или истории. Мы бегали взад и вперёд по длинным коридорам под бдительным взглядом десятков мёртвых оленьих голов. В какой-то момент мы наткнулись на волынщика бабушки. Помятый, грушевидный, с растрепанными бровями и в твидовом килте, он ходил везде, куда бы ни шла бабушка, потому что она любила звук волынки, как и Виктория, хотя Альберт якобы называл их «звериным инструментом». Летом в Балморале бабушка попросила волынщика будить её и играть за ужином.
Его инструмент был похож на пьяного осьминога, за исключением того, что его гибкие щупальца были покрыты серебром и тёмным красным деревом. Мы уже видели эту штуку много раз, но в ту ночь он предложил нам подержать её. И попробовать поиграть.
А можно?
Конечно.
Мы не могли издать ни звука, кроме нескольких слабых скрипов. Мы просто не обладали нужной силой легких. У волынщика, однако, была грудь размером с бочку из-под виски. Он заставлял её стонать и кричать.
Мы поблагодарили его за урок и пожелали спокойной ночи, а затем отправились обратно в детскую, где Мэйбл проследила, чтобы мы умылись и почистили зубы. Потом в постель.
Моя кровать была высокой. Мне пришлось прыгнуть, чтобы попасть внутрь, после чего я скатился в её прогнувшийся центр. Это было похоже на то, как если бы я взобрался на книжный шкаф, а затем упал в траншею. Постельное бельё было чистым, хрустящим, разных оттенков белого. Алебастровые листы. Кремовые одеяла. Одеяла цвета яичной скорлупы. (На большей части имелся штамп ER, Elizabeth Regina[1]. Всё было натянуто, как на барабан, настолько искусно сглажено, что можно было легко заметить столетние залатанные дыры и разрывы.
Я натянул простыни и покрывала до подбородка, потому что не любил темноту. Нет, неправда, я ненавидел темноту. Мама тоже, она мне так сказала. Я унаследовал это от неё, подумал я, вместе с её носом, голубыми глазами, любовью к людям, ненавистью к самодовольству, притворству и всему аристократическому. Я вижу себя под этим одеялом, смотрю в темноту, слушаю щёлкающих насекомых и кричащих сов. Представлял ли я фигуры, скользящие по стенам? Смотрел ли я на полосу света вдоль пола, которая всегда была там, потому что я всегда настаивал на том, чтобы дверь оставалась приоткрытой? Сколько времени прошло, прежде чем я заснул? Другими словами, как много осталось в детстве, и как сильно я лелеял его, смаковал его, прежде чем сквозь сон заметил…