— Признаюсь, — ответил на мой вопрос Ноэль, — среди калифакторов бывают наши. Мы, старожилы, через них и общаемся. А те, кто получают передачи, связываются с волей…
И он показал только что полученную записку, на которой с обратной стороны был отмечен номер нашей камеры и его имя.
Дважды в месяц преимущественно те, над кем следствие было завершено, получали передачи из дому. По первым и третьим четвергам — фамилии от «А» до «К», по вторым и четвертым — от «Л» до конца алфавита. Бюрдейрон тщательно готовился к своим четвергам. Выдернув длинную нитку из простыни (иголка у нас была, хоть это и «запрещенный» предмет), он «вштопывал» в пятку своего толстого шерстяного белого носка послание, написанное на папиросной бумажке мельчайшим почерком и скатанное в шарик. Вштопав шарик в носок, он старательно пачкал это место и обрызгивал водой. В посылках, кроме еды, всегда передавалась смена нижнего белья и, конечно, пара или две таких же старых, штопанных-перештопанных носков. Обратно в чемодан передачи клалось грязное белье. В чистых носках приходили такие же шарики-записочки. В них были не только лаконичные фразы личного содержания, но и сведения, касающиеся подполья.
Четверг. Вдали загрохотала тележка. Несколько раз останавливается, едет дальше, приближается к нам. Остановилась у дверей. Шуршанье, шум, что-то ухнуло, тележка покатила дальше. Есть передача! Кому — известно: сегодня день Ноэля. Впрочем, только он и получает передачи. Шарлю почему-то их не было. Минут через 10–15 лязгают засовы, дверь открывается. На пороге фельдфебель Гиль. Ногой в несколько приемов, он подфутболивает и вгоняет в камеру чемодан-передачу. Вскрывает, начинает досмотр. Банки с джемом, тушенкой открывает, хлеб разрезает вдоль и поперек, овсяную муку (незаменимая и очень сытная приправа к жидкой похлебке!) пересыпает из кулька в кулек. Перелистывается разрешенная к передаче тетрадочка «Ри-ля-круа» — папиросной бумаги. Проверяет и табак, «брикэ-а-мэш» — зажигалку со шнуром. Белье прощупывается, просматривается на свет. Также тщательно осматриваются и носки. Напоследок Гиль крутит в руках кусочек карандаша: «Дать или не дать?» Махнул рукой и отдал, хоть предмет этот и запрещенный. Очередь за грязным бельем. С видимым отвращением трусит его и бросает в чемодан. Двумя пальцами брезгливо берет влажные (видимо, «потные») носки. Встряхивает их, велит Ноэлю вывернуть их наизнанку и… они тоже летят в чемодан. Так же ногой Гиль выталкивает его за дверь. Слышно, как тележка совершает обратный рейс, подбирая чемоданы… Друзья и родные на воле получат весточки! А Ноэль не спеша приводит в порядок полученное. Продукты, деля их мысленно на порции на 14 дней, размещает на полке. Закончив с этим, он приступает к самому главному — высвобождению из штопки полученной записки. Мы все на «атасе», закрывая Ноэля от глазка. Иногда бывают весточки и для нас[42].
В конце августа, после освобождения радиста, на мои плечи легла обязанность — связь с соседними камерами: я был единственным, кто владел морзе. Первым делом уведомил соседей о причине изменения «почерка». Учиться стучать приходилось левой рукой. Весть об освобождении товарища была соседями встречена с восторгом.
Идет сеанс передачи. Товарищи у дверей навострили уши: не шаркает ли поблизости тюремщик в своих соломенных калошах, надетых на сапоги, не шуршат ли шторки глазков на соседних дверях? Если что, меня предупредят, и я оборву перестук условным сигналом тревоги. Шарль д’Орлеан, претендент на трон, по закону солидарности, тоже на атасе…
Однажды быстрый топот ног оборвался у наших дверей. Клацнул запор, в камеру втолкнули новичка. Дверь захлопнулась. Новенький явно растерян: обводит нас глазами. Хорошо его понимаю: «Куда я попал? Кто эти люди? Как меня примут? Сколько здесь придется пробыть? Что будет со мной дальше?» Сочувствую его немым вопросам, но что ответить? Рассматриваем с любопытством: кто он сам?.. Высокого роста, худой, но жилистый. Чуть постарше меня. Продолговатое лицо с открытым высоким лбом. Слегка вьющиеся волосы, тонкая шея (сразу видно: спортом не занимался!). Длинные тонкие пальцы (не пианист ли?). Опрятный вид, одет по моде, хорошо отутюженный спортивный костюм (арестован недавно, из зажиточной семьи!). Странно: на нем теплая, не по сезону, канадская куртка цвета хаки с широким меховым воротником, ботинки типа альпийских, с толстой подошвой («не летчик ли или парашютист?») Сравниваю его появление со своим. Не сравнить — о моем существовании в камере узнали прежде моего в ней появления. И когда меня втолкнули сюда голого, с посиневшим дрожавшим телом, то приняли как старого, уже оплаканного знакомого. А новичок — как снег на голову! Откуда он? Кто такой?
42
Проживавший в Москве И. А. Кривошеин, томившийся в тюрьме Фрэн с февраля 1944 года, затем узник Бухенвальда, сообщил мне, что при нем передач уже не было, не было и перестуков в стены, гестаповцы приняли меры. Что касается морзянки, если рядом не было радистов, то он и слышать их не мог. Впрочем, сам он азбукой не владел.