Морис оказался неунывающим юношей, любителем шуток и прибауток, специалистом по интермедиям. С ним стало веселей. Естественно, я тут же отстукал своему корреспонденту, в камере которого очередь на передачу была раньше, чем у Ноэля: пусть сообщит парижским родственникам о местонахождении Монте. Адрес их помню и до сих пор: авеню Анри Мартен. Почему-то чаще всего в память вгрызаются именно незначительные на первый взгляд мелочи. И еще деталь: в первой же полученной им передаче Морис, втайне от меня, сообщил родным мою фамилию, под которой я официально содержался в камере. Родственнице, одновременно со сведениями о Морисе, было рассказано и о способе тайной переписки — о секрете с носками. К моему удивлению, я тоже стал получать чемоданы с передачей, бельем и носками. В каждой передаче было по два куска мыла «карбонил». Никто из охранников не догадывался, что мыло это спускалось на парашютах в контейнерах для подпольщиков, и было своеобразным «приветом» из Лондона. Фельдфебель Гиль однажды долго и настойчиво выпрашивал у меня кусочек этого мыла для его «домашней коллекции». Пришлось отдать. А может он все-таки знал, откуда оно? Чего не знаю, того не знаю. Наша камера «разбогатела»: по три передачи за две недели! А какие продукты были в Морисовых и моих посылках! Ни до войны, ни во время, ни после я таких деликатесов не видывал, во всяком случае — не едал! Вспоминаю, и слюнки текут! По тем временам, по тем ценам, такое стоило целого состояния… Все распределялось равными порциями на каждого постояльца, которые выдавал наш «папа». Иногда, через окно (умудрялись и по вентиляционному каналу), на ниточках снабжали нижнюю камеру. Обратным адресом на моих посылках-чемоданах были каждый раз незнакомые мне женские фамилии. Особенно запомнились посылки Морису и мне в рождественский сочельник: «бюш де Ноэль» и «грэс д’уа о трюф» (рождественский торт, гусиная печень с трюфелями)[44].
Вызовы на допросы стали редки. Парадоксально, но именно они были для нас своего рода «развлечением». А теперь его не стало! Чтобы не сойти с ума от безделия и тоскливого ожидания неизвестности, «папа» решил внести разнообразие — различные игры, в том числе карты, которые заказал и ему прислали и шахматы. Да-да, мы играли в шахматы и шашки! Шахматные фигурки придумал тоже Ноэль. Мы их вылепливали из хлебной мякоти, смешанной с табачным пеплом. Высохнув, они становились, как камень. Видимо, этому способствовал состав тюремного хлеба. К сожалению, черти-тюремщики с Гилем во главе посчитали их вещью запретной. Возможно, им просто понравились эти «нецки» — красивые миниатюрные фигурки, и они не прочь были обзавестись подобными сувенирами. Во всяком случае после обысков, а они производились или во время наших прогулок, или во время мытья в душе, фигурки исчезали. Куда только мы их ни прятали! Приходилось мастерить новые, и каждый раз они получались изящнее и красивее. Между нами и тюремщиками шло как бы соревнование: мы изыскивали самые невероятные места сокровищ, они — искали их до пота. Если их удавалось найти, тюремщики нетерпеливо ждали нашего возвращения с заметным выражением «триумфаторов». Если нет, то на их лицах можно было прочесть досаду, признание в поражении, даже нечто вроде уважения к нам. Все это происходило в полном молчании. Ведь они тоже изнывали от скуки и изыскивали способы развлечения… Подчеркиваю, что то не были эсэсовцы или гестаповцы, а простые вермахтовцы, бывшие фронтовики. Как было на других этажах — не знаю.
Игра в шахматы или в карты успокаивала, отвлекала, укорачивала давящую монотонность, не давала погрузиться в мрачные мысли о будущем. Придумали мы и другие развлечения. Морис до сих пор вспоминает наш дружный коллектив, как у нас все делилось по-братски, как мы успокаивали свои нервы. Он тоже перенял наши привычки.
Анри Менье уже знал о всех, кто был арестован. По длинной цепи морзянки он передал мне, что «вычислил» виновника: только этому человеку были известны некоторые факты, о которых знало гестапо. Им, по мнению Анри, был Константин де ля Люби. Лишь он один не был в числе арестованных, и о нем гестапо никого не допрашивало. Известие об этом было мной передано на волю. Недели через две пришло сообщение: «Просьба передать Анри: Константин больше не существует. Гастон». (Опять «Гастон»! Не тот ли, с кем общался Мишель Зернен?) Но как гестапо узнало об Анже, об Иве? Мы уже знали, что и они были во Фрэне, — это было одним из последних сообщений Энрико. Мы знали, что их зверски пытают, допрашивают о «Поповиче», о Зернене. Об их нахождении в тюрьме было передано подпольщикам на волю, и они оба стали получать передачи. Не думаю, что их слали родственники. Скорей всего — из фондов подполья. На мои вопросы Менье передал: именно Константину было поручено привезти от Ива план обороны Нанта. Если Константин был предателем, то зачем он передал этот документ фотографу? Да и он ли его передал?.. Вопросы, предположения… Когда я сейчас размышлял об этом, изучая третий том книги историка-исследователя Анри Ногера «История Сопротивления во Франции», я, по-моему, нашел подобие ответа: Ногер упоминает, что в одной из обыденных облав на станции метро Шардон-Лагаш был арестован связной «ОСМ». При нем обнаружили карты, шифровки, списки, которые он вез сдать в архив организации на рю Шардон-Лагаш. Стоп! Именно на этой улице, в доме № 61, я встречался с Менье и де ля Люби. Думал тогда, что это — квартира последнего. А может, это и было местом, где хранился архив? Но тогда в голове не укладывается: как можно приводить туда посторонних? Нет, что-то не так! Впрочем, не мне, несведущей пешке, разбираться во всей этой запутанной истории… А в списках связного мог быть указан и мой адрес — «новичка Качурина». Анри Ногер упоминает далее, что связной «под пытками заговорил». Видимо, остались какие-то гестаповские архивы во Франции, покопаться бы в них — и все стало бы ясным! Какова роль Константина, виновен ли? Об этом история пока молчит. Мне, простому бойцу, неизвестны тайны командиров-офицеров «Армии теней», как прозвали подполье во Франции…
44
Благодаря этому запомнившемуся мне адресу удалось разыскать Мориса через 30 лет! Сам Монте там более не жил, но новый жилец дал в газеты анонс о моем розыске. В Нанте газета попала в руки к знакомому Мориса, и тот ему сообщил об этом. Именно знание этого адреса и доказало Морису, что я действительно тот, кого он сам разыскивал более 25 лет: «Более 25 лет я искал тебя, все думал: в какой стране, под какой фамилией ты, если жив, мог бы быть? Я знал тебя как Качурина, затем как Глянцева. Но то, что ты станешь Агафоновым, окажешься, вдобавок, в СССР, — такого и предположить не мог!.. Бери самолет, немедленно лети ко мне!» — из его первого письма мне в Севастополь, 1968 год. После освобождения женился на дочери спасенной им разведчицы, супруги знаменитого художника Пикабиа, имеет трех сыновей.