— Вот выйду, начну работать, как вол. Приобрету еще пару грузовиков — с одной машиной семью не прокормить. Открою свое дело…
— Стоп! Какое «дело»? — накинулись на него Ноэль и Морис. — Коммунисты не могут быть хозяевами даже малых предприятий: не имеют права эксплуатировать чужой труд!
— Какая же тут эксплуатация? У меня просто будет два шофера-помощника, я им буду платить за их труд. Подумать только, сколько сейчас безработных шатается в тщетных поисках заработка! Я же дам им работу…
Бланше обратился ко мне за поддержкой: правда же, что он имеет право нанимать рабочих?
— Видишь ли… Настоящим коммунистом я никогда не был, и не очень-то в курсе. Для этого надо многое изучать. Но постольку поскольку я прочел об их идее, то, пожалуй, коммунист не может нанимать работников: наем чужого труда считается у них эксплуатацией… — разочаровал я его. Бланше был озадачен. Как же так? Не иметь права на собственное дело?!
Вскоре все произошло просто и буднично: ранним утром, сразу после подъема, открылась кормушка, назвали его фамилию, протянули бритву с кисточкой и произнесли равнодушным голосом: «В трибунал!» Через несколько часов он вернулся бледный как полотно за своими вещами. «На расстрел!» — шепнул он дрожащими губами вместо всякого объяснения. Лишь несколько минут длился ритуал прощания, но какой душевный, какой торжественный! «Папа» долго жал ему руку, пристально вглядываясь в глаза. Его взгляд говорил: «Не опозорь! Достойно, как мужчина, прими смерть от рук палачей!» Ни единого слова. И Бланше ушел, навсегда…
В начале декабря, с раннего утра, в тюрьме шум, топот ног, крики, приказы… Потом все стихло. Из соседней камеры исчез мой «собеседник». Из какой-то дальней камеры на мой настойчивый вызов ответил быстрый стрекот, да еще на неправильном французском. Приходилось часто прерывать его буквой «Л» — «медленней!» или «РПТ» — «повторите!». То был настоящий профессионал! И, очевидно, или англичанин, или американец. Сплошное мучение!
Еще через неделю опять такое же оживление. Открылась наша кормушка:
— Бюрдейрон Ноэль! Ди захен фертиг махен! Инс кригсгефангенен лагер! Лос, шнеллер! (Собрать вещи! В лагерь военнопленных!), — бросил Гиль и побежал дальше.
Ноэль заметался. Вдруг хлопнул себя по лбу, схватил листик папиросной бумажки и что-то быстро написал своим бисерным почерком:
— Спрячь надежно! Всякое бывает!.. Если встретишь союзников, предъявишь им этот пароль, и они тебе помогут! — сказал он мне, и мы наскоро попрощались.
Как только его увели, я прочел: по-английски Ноэль обращался «Ко всем офицерам Великобритании» с просьбой оказать подателю сего любое содействие. Подпись: «055-А». Я бережно заштопал записку в рукав пиджака[45].
В первые дни января 1944 года в нашу камеру ввели… Марселя Реймана. Да-да, того самого «Житана-Цыганенка», бывшего некогда нашим «стажером». Трудно сказать, кто более был поражен нашей встрече — он или я. Но оба постарались сделать вид, что друг друга не знаем. Вообще подпольная работа приучает людей к игре, делает людей актерами. Разве можно что-либо утаить друг от друга в малюсенькой тесной камере!? (При встрече через десятилетия Морис Монте допытывался: откуда мы с Марселем знали друг друга?) Изможденный, с синяками и кровоподтеками, со вспухшими от наручников запястьями и потертыми кандалами щиколотками, Марсель сохранял свое удивительное спокойствие и выдержку. Все же нельзя было не почувствовать, что он уже простился с жизнью: в его потускневших глазах не было более того живого блеска и задора, какой был ранее и какой естественен юноше в 22 года. Особенно тяжело он переживал разлуку с сестрой и невестой — разлука, сомнения нет, была навсегда. Я старался развлечь его.
— Не старайся, Алекс. Не стоит! — И Марсель, пряча глаза, низко опустил голову. — Слишком много на мне дел. Таких живыми не выпускают. Но не жалею ни о чем…
Он был единственным в камере, с кем приходилось перешептываться. И не потому, что мы не доверяли другим: у нас были такие точки соприкосновения, о которых не хотелось, чтобы узнали посторонние, — могли бы, не поняв, поднять на смех…
Марсель состоял после «Бэ-Жи» в группе «МОИ» Манушяна и, как почти все ее члены, был арестован. Следствие шло к концу, вскоре ожидался суд. По мнению Марселя, суд готовили гласный. Очевидно, поэтому гестапо и перевело членов группы, подвергшихся неимоверным пыткам, в камеры получше — на наш этаж «люкс». Пусть, мол, там зарубцуются страшные следы! Как потом оказалось, Марсель был прав: оккупанты решили представить публике «звериное лицо террористов и преступников, агентов Москвы и Лондона, именовавших себя офицерами Армии Освобождения, на самом же деле являвшимися не более как гнусными убийцами». С этой целью, еще перед судом, повсюду были расклеены «афиш руж» (красные афиши) с пирамидой из фотографий участников, со снимками диверсий, трупов с пулевыми ранениями… Под каждым портретом — имя и фамилия, национальность, с обязательным добавлением «красный» или «жид», и перечнем актов, совершенных данным лицом[46].
45
Ноэль после войны вернулся из плена в Довиль. Через несколько лет, взяв бывшую кличку за фамилию, став «Фрэнком Норманом Бёрлей», переселился с семьей в Лондон. Об этом мне сообщил в 1987 году его сосед и бывший соратник Боб Ш*. Боб, в свою очередь «погостивший» во Фрэне, вспоминал о пожеланиях добрых утра и ночи: «Приветствия эти придавали нам и, думаю, всем узникам чувство уверенности, что жизнь еще не кончена и, вопреки всем мытарствам, будет продолжаться…» Мы с ним встречались в Питере и в Париже, куда он приехал к нашему соратнику Кристиану Пино, чтобы проводить меня в обратный путь — в Россию.
46
В числе других 23 членов группы Манушяна, Марсель Рейман был расстрелян на Мон-Валерьене 24 февраля 1944 года. Ему исполнилось 23 года. «Помилована» была лишь одна беременная румынка: казнь заменили концлагерем, из которого она так и не вернулась. Мелинэ Манушян издала книгу воспоминаний о группе ее супруга — Миссака — под названием «Афиш руж» — «Красная афиша».