— Они, видимо, изголодались до смерти! — определяет кто-то. Не придется ли вскоре и самим пожалеть о нашем сегодняшнем добросердечии?
Всех стала мучить такая жажда, что о пище никто и не думает. Изгнав посторонних, капо начинает теперь и на нас сыпать ударами направо и налево. Когда ему надоело это монотонное занятие, он, извергнув последнюю порцию брани, удаляется.
Наконец, малыми партиями нас выводят. Пересекаем дворик, входим в теплое помещение, где наголо раздеваемся. Снять одну рубашку — дело секунды, и я наблюдаю за дальнейшей процедурой.
— Сдать документы, деньги, драгоценности! — приказывает капо и раздает мешочки. В них кладут у кого что было, надписывают на бирках свои фамилии, привязывают их к мешочкам. Капо заставляет открыть рот, разжать кисти рук. На этом «досмотр» завершается. У меня ничего нет: документы и деньги остались в носках, пароль Ноэля — в пиджаке, да и ботинки — все это отобрали еще в пути. Где все это теперь?
Становимся на табуреты, подходят «полосатики» с бритвами и машинками для стрижки. Обрабатывают лобок, после чего садимся и нам наголо стригут головы, бреют подмышками. У моего парикмахера очень приятное русское лицо. Спрашиваю:
— Ты русский?
Тот удивленно смотрит, выключает машинку: — А ты? Как оказался среди французов? Что ответить? — Я из парижской тюрьмы. Парикмахер шепчет что-то своему напарнику рядом, тот — другому…[48]
По окончании стрижки мы должны один за другим нырнуть в огромную ванну со щиплющей порезы от бритья, раны на ногах и царапины от заусениц железного пола вагона резкозловонную жидкость, именуемую «крезилом» (раствор креозота). По мнению капо, извергавшего нескончаемые потоки ругательств, мы — такие свиньи, что вовек нас не отмыть и не продезинфицировать. Надо обязательно погрузиться с головой, иначе замешкавшегося ждет оглушающий удар, и уж тогда точно нахлебаешься этого «крезила»! Зато последующий душ под кипятком компенсирует и это испытание. Все поднимают головы и открытыми рассохшимися ртами стремятся ухватить побольше горячей пресной воды, которая сейчас для нас слаще и желанней любого недосягаемого ледяного лимонада. После душа снова парад перед «полосатиками» с ведерками и кисточками, тщательно обрабатывавшими наши лобки и органы кусачим раствором. Эта мера профилактики объяснена плакатом на стене: «Айне лауз — дайн тот!» (Одна вошь — твоя смерть!). Вши могут вызвать эпидемии, которые бы вмиг опустошили весь лагерь-муравейник. Затем, все так же в чем мать родила, выходим в другую комнату, где приходится ждать часа два. Наконец, по ледяному коридору переходим в «Беклайдунгскаммер» — вещевой склад. Справа — длинный прилавок, за которым стоят раздатчики. По конвейеру, по мере продвижения, получаем кальсоны, рубахи, брюки, куртки, плащи, круглые каторжанские шапочки и деревянные ботинки-«хольцшуэ». Мне, в порядке исключения, выдают в придачу офицерский кожаный ремень: видимо, сработала «протекция» моего парикмахера — «блат». Теперь мы в полосатом, как каторжники, которых показывают в кино. Мы — «полосатики», в «зебра-костюмах».
Вызывают по списку, каждому дают по три красных треугольника с буквой «F», мне, как русскому, — с буквой «R» и по три белых полоски с номерами. Мы тут же должны их пришить к одежде. Так я стал узником Häftlingsnummer 44445 — без имени и фамилии.
После выхода из склада не узнаем друг друга: бритые головы, полосатая одежда-«зебра» придают нам новый облик. В нас не осталось ничего из того, что мы имели до входа в лагерь. Абсолютно все, в том числе и мои бывшие фамилии, усики — всё покинуло нас. Мы стали «номерами». Эсэсовцы сделали всё, чтобы отнять у нас прошлое, наши индивидуальные человеческие достоинства и недостатки. Очевидно, для того, чтобы показать нам, что мы отныне превращены в особи стада, зависящего исключительно от воли и настроения пастухов. Лично меня такая метаморфоза устраивала: под моим номером потонули все мои фамилии. Даже те, о которых не знали, и которые бы грозили немедленным уничтожением. Впрочем, какая сейчас разница: под фамилией ли, под номером ли жить и погибать рабом? Так думал я, но не так было на самом деле: я не знал, что немецкий педантизм продумал всё до мелочей! На многих наших учетных карточках, переданных в эсэсовскую канцелярию, в том числе и на моей, стояли две латинские буквы «ΝΝ» — «Nacht und Nebel» (Мрак и туман) и штамп «Meerschaum», означавший «Подлежит исчезновению!»
На лестнице, у закрытой пока и неизвестно куда ведущей двери, один из немецких заключенных на чисто французском языке сообщает нам первые сведения о Бухенвальде: