— Все — туберкулезники! — шепнул Буссе. — Спасаем от шприцевания и экспериментального блока…
Да, в Бухенвальде было две таких достопримечательности. Огорожены они непросматриваемым забором, считались сверхсекретными — никто из посторонних туда не допускался под страхом смерти. Работники их были сверхмолчаливы. Все же просачивались слухи, что в блоке № 50 содержатся «подопытные кролики». Там, в его дворе, был даже собственный крематорий, где сжигали их трупы. В блоке № 46, на обоих этажах, — подопытные узники. На них испытывали яды, их заражали тифом, другими болезнями и испытывали на них противоядия и препараты. Там же пополнялись и запасы крови для фронта… Ни один из попавших в этот блок узников назад в лагерь не возвращался: тайна экспериментов строго сохранялась. Что и как там делалось, — никто точно не знал. За разговор на эту тему — смерть.
Именно от этого блока стремились врачи уберечь подростков-туберкулезников. По лагерным правилам они подлежали «шприцеванию», то есть умерщвлению, как материал, непригодный для дальнейшего использования, — ни для работы, ни для экспериментов (шприцевание проводилось тоже в блоке № 46).
В основном здесь были русские — дети связных, партизан и командиров… Щемило сердце, когда я вглядывался в их доверчивые, наполненные мольбой о помощи, глазенки. Нет, они еще не понимали всего ужаса, всей безысходности их положения, а это ужасно. Чем, как помочь им? Испытывая острую жалость, стал рассказывать забавные истории, балагурить. Как мало нужно, чтобы обреченные ребятишки повеселели! Временами стал раздаваться их переливчатый смех, тут же прерываемый приступами надрывного сухого кашля. В их легких — большие каверны! Буссе стоял в стороне, угрюмый, ждал. Развеселив немного ребят, мы спустились вниз. Между сваями было помещение, где и находился этот, недавно изготовленный, агрегат для пневмоторакса (поддувания).
— Здесь и будем производить вдувание тем, у кого поражено лишь одно легкое. Это поможет спасти несколько человек. Необходим специалист. Думаю, ты бы подошел… — закончил Буссе.
Предложение ко многому обязывало. Нужно научиться вводить иглу сквозь плевру, рассчитывая до миллиметра, чтобы не повредить самого легкого. Я этого не умел, но понимал: обучиться этому можно, а выбора у подпольщиков, видимо, не было. Эсэсовцы были категорически против, чтобы больных лечили образованные специалисты. Рассказывали, что когда основывали ревир, то хирургов приходилось брать из обыкновенных мясников и ветеринаров: те были сведущи в анатомии и быстрее обучались. Очевидно, эсэсовцы своим запретом хотели еще раз показать, что узники для них не люди, а скот. Изыскивалось все, чтобы помочь больным. Но мне пришлось отказаться от предложения Буссе: все мои мысли были о побеге. Тратить время на мое обучение, да еще освоить это дело, возможно, ценой гибели по моей неопытности не одного из этих детишек, было бы преступлением. Буссе расстроился:
— Ты что, боишься? Ты же болеешь за ребят, я вижу. У меня сердце тоже не камень, хоть и повидал многое. Но кто-то же должен взяться за это дело, или нет? По приказу Шидлаусски их всех отправят к нему на шприцевание (аб-шпритцунг) как неизлечимо больных…
И я открылся, сказал, что все мои помыслы — бежать. Эрнст долго молчал…
— Решил бежать? Но ты же должен знать, что это почти невозможно: проволока под напряжением, за ее пределами несколько оцеплений, секретов…
Я ответил, что знаю об этом и надеюсь на побег из транспорта. И он вдруг заговорил о себе. Я понял, что этот человек не меньше моего думал о свободе, и все же остается здесь. Почему?
— Я — немец — говорил он: — Гитлеровский нацизм — тоже немецкий. И нам, антифашистам, исправлять наши, немецкие, ошибки. Мы не имеем права выбирать место, где легче.
Наоборот. Мой пост именно здесь, в этом пекле, в этой душегубке. Тут я и должен бороться. Ты же… ты, конечно, волен выбирать. Ладно, но прошу: пока ты здесь, помогай детям, навещай их. Очень важно поддерживать их дух. Сам я хожу в эту детскую палату каждый вечер. Но я же немец, а у них против нас… сам понимаешь![54]
Блок туберкулезников, детская палата № 5… Не стираются они из памяти. Вспоминаю и другую палату в этом блоке. Она тоже была отведена для больных, чьи дни были сочтены. Как живой человеческий материал, для эсэсовского командования они потеряли всякий интерес: работать не могли, для медицинских экспериментов не подходили. Их жизненные силы стремительно пожирал разрушительный процесс в легких, и они были недолговечными жильцами этой палаты, являвшейся их последней дистанцией на пути в крематорий. Даже «шприцевание» их представлялось начальству лишней морокой. Каждый, кто оказывался здесь, знал: скоро ему конец. И каждый безропотно ждал того, что на сложившемся здесь ироническом жаргоне называлось «опуститься на дно морское». И соответственно каждый, занявший здесь место, носил гордую кличку «морского пирата», так же, как вконец истощавшего «доходягу» звали не иначе, как «костер», «факел» или «фитиль», в зависимости от степени готовности отойти в мир иной. Больные умирали так часто, что каждый вечер, укладываясь спать, кто-нибудь задавал традиционный вопрос:
54
Из журнала «Отчизна», 1985, № 4 (Москва) — Апенченко. Несколько эпизодов из жизни Агафонова.