… Где это я остановился? Ах да, Домбаль… Луи Кюни, сентябрь 1941-го. Конечно, оказаться перед перспективой быть арестованным, а то и хуже, как о том предупреждали развешенные повсюду афиши — «за оказание помощи беглецам», — мало кто рискнет: подальше бы от греха! Спасибо и на том малом гостеприимстве, за тех несколько часов крайне нам необходимого отдыха! И за то, что не донесли на нас, не выдали. Могли ведь это сделать? Могли, конечно[15].
Еле передвигая воспаленные и дрожащие ноги, бредем по улочкам этого чужого города, который был еще вчера нашей заветной мечтой. Улочка ведет в сторону соляных шахт. Мы — отверженные! Кроме усталости, нас гложет чувство тревоги и безысходности: в любой момент можем нарваться на проверку документов — вид у нас для этого самый что ни на есть подходящий.
Когда я был студентом, усвоил: за помощью стоит обращаться лишь к простому люду, только он посочувствует. Седьмой час утра. Появляются редкие прохожие. Это рабочие, шахтеры, идут на смену. Нас обгоняют две девушки. Обрывки их разговора доносятся до моих настороженных ушей: говорят по-польски. Это удача! С трудом догоняю их:
— Пшепрашам, пани кобьети! (Извиняюсь, девушки.) Обращаюсь к ним и без обиняков прошу о помощи. Сказал, кто мы. Нам необходимо отдохнуть, хоть немножечко!..
Наш вид, моя окровавленная рубашка — красноречивее всех слов. Девушки тотчас же повернули назад и помогли нам идти. Открыли калитку, завели в домик. Видимо, тут и жили. Закипела работа: расшурована еще неугасшая печь. На ней — таз с водой, затем сковородка, где заскворчала яичница с салом. Мы обмыты. Мне сделали перевязку. Нас накормили и уложили голяком на матрацы на полу. Всю одежду положили в стирку. Одна из девушек убежала и вскоре вернулась с подружками. Мы тут же заснули…
Когда проснулись, девушек не было. Белье было развешано и сохло. Рядом сидело двое парней. Накормили нас уже приготовленным обедом. Вскользь поинтересовались, кто мы, откуда и как бежали, из какого лагеря, как и где перешли границу… Вопросы задавали кратко. Слушали внимательно. Иногда кивали головой в знак согласия или одобрения.
Вскоре молодых парней сменили двое пожилых. Те более подробно уточняли некоторые детали из нашего рассказа. Мы понимали: доверять нам сходу не просто… Вдруг они предложили как выход из нашего неопределенного положения завербоваться нам на работу в Германию. Это, мол, осуществимо, и они в этом могут помочь.
— Нет! Ни в коем случае! — ответил я решительно. — На гитлеровцев работать мы не будем! Не для того мы бежали. Только сражаться, на то мы и солдаты.
Поляки вышли, минут через пять вернулись. Видимо, совещались. Старший сказал:
— Собирайтесь! Здесь оставаться вам нельзя. Вам на время придется расстаться…
Нас развели по одиночке по разным местам. Меня принял юноша-поляк, представившийся «Зденеком». Познакомил меня с родителями, сестрой. В семье ненавидели фашистов, зло насмехались над их «фюрером» — «ефрейтором-недоучкой», возмущались «Новым порядком». Это — родные Зденека. А вот сам он то заговаривал о победах немцев в России, то об их силе, о том, что, мол, лучше переждать войну, смириться… Когда речь заходила о Восточном фронте, я упоминал о словах Ивана Трояна в Трире: «Цыплят по осени считают!» Других аргументов подыскать не сумел, слишком для меня было все неясным и необъяснимым. Но я ничуть не сомневался, что мои соотечественники, как бы им сейчас туго ни приходилось, наберутся сил и отстоят свою честь и свою свободу. Неужели в такой огромной стране не найдется достаточно сил?!
— А как же «линия Сталина»? Почему она не устояла? И вправду: в Югославии, перед войной, много об этом говорилось, много в газетах писалось. «Знатоки» клялись, что такие фортификации не сокрушить. Какой она была на самом деле, почему не устояла, — этого я объяснить не мог. Впрочем, не устояли ни знаменитая «линия Мажино», ни не менее знаменитая «линия Маннергейма»… Почему? — На такой вопрос и Зденек не сумел ответить.
Вскоре он мне доверился. Вначале показал небольшую газетку-листок «Юманите», затем такой же листок «Ля Ви Увриер», отпечатанные на пишущей машинке. Размножали их, видимо, где-то здесь. Я прочел: «Долг каждого — бороться!»… «Работать медленней!»… «Чтобы ускорить поражение Гитлера, необходимо саботировать всеми способами производство военной промышленности, средств передвижения и производство продуктов питания!»… «Ни единого грузовика, ни единого танка для немецкой армии!»… «Саботируйте, делайте фашистам жизнь невыносимой!»… И все в таком духе. Конечно, призывы мне понравились: это то, что сейчас надо!
15
В 1968 году Поль Негло поинтересовался, принял ли нас его кузен («…На мой вопрос о вас он мне ничего не ответил!»), и сообщил его адрес. Хоть и нехотя, но Луи нам все-таки помог, и я посчитал своим долгом поблагодарить его. Вскоре получил статью из газеты «Репюбликен Лоррен», под заголовком «Сопротивленец из Домбаля разыскал одного из тех, кого некогда спас». На фотографии он такой же тщедушный, но уже старенький. Указывалось, в каком бедственном виде мы пред ним предстали. «…Моя супруга и я были очень напуганы: меня только освободили из плена, а тут трое незнакомцев, за которых запросто можно было угодить в концлагерь…» Говорилось, что Луи совершил «поистине героический и самоотверженный поступок, достойный настоящего благородного лотаринжца».