К Зденеку часто заходили его юные друзья, о чем-то с ним шептались, обменивались какими-то свертками. Сам он часто исчезал по ночам, возвращался под утро уставшим и валился спать. Я понял, что нахожусь в штаб-квартире рабочих-подпольщиков. Иногда по ночам снаружи слышались хлопки выстрелов. Было очень неспокойно. Были дни, когда меня «срочно переселяли» из дома в дом, с чердаков в подвалы, из сарая в сарай. Однажды за мной прибежал молодой поляк, и с ним пришлось бежать что есть духу в ближайший лесок. Там меня оставили, и я часов пять дожидался, пока за мной не придут: ждали пока все успокоится, так как происходили облавы, обыски… Ребята всегда были начеку, вовремя предупреждали и уводили от опасности. Что и как было с моими спутниками, не знаю, я их не видел.
Как-то я должен был провести ночь на каком-то чердаке. Только расположился, как снизу застучали в люк. То был Зденек:
— Помоги! — попросил он. — Меня ранило, царапнуло в плечо, не могу рукой пошевелить. А расклеивать — моя очередь…
Давно я мечтал об активной работе, хоть этим отблагодарю. Короткими перебежками мы продвигаемся в соседнем поселке Сен-Никола. От дома к дому, от перекрестка к перекрестку. Вспомнилось наше приключение с лестницей в годы студенчества. Тогда была шалость, а теперь… Я макал кисть в банку с клейстером, мазал стены, заборы и клеил. Зденек похвалил:
— Ловко у тебя получается!
— Опыт еще из Югославии, — не утерпел я, чтобы не прихвастнуть и не приврать.
Для меня то были ночи романтики! Несколько раз мы нарывались на патрули, стреляли нам вдогонку. Мы удачно убегали: Зденек был здесь как дома, знал все лазейки. Можно сказать, что мы с ним подружились почти сразу.
И вот он пришел хмурым: — Сегодня на вокзале схватили нашу связную из Парижа.
С чемоданом с литературой. Беда! Оставаться вам у нас рискованно: начнутся повальные обыски и аресты. Я сообщил о вас в Париж… Жду указаний.
Так прошло еще с неделю, пока не пришел приказ переправить нас в Париж:
— Обсудив ваш случай, Центр решил поручить нам организацию побегов из ближайших лагерей в Германии и дальнейшую переправку беглецов. Короче, надо организовать «цепочки». Для этого надо расширять наши людские резервы, а это всегда связано с большим риском. Так что работы, а соответственно и опасности, прибавилось. Вот и велено отправить вас в Париж. А мы свяжемся с вашими товарищами в лагере. Как, с кем, каким образом можно вступить с ними в контакт?
Настал день, когда из Варанжевилля, где я жил со Зденеком, меня привели на вокзал города Нанси. Там уже были Николай и Михайло. У Зденека сильно воспалилось плечо, поэтому прощальные объятия были осторожными. Он шепнул: «Хочу, чтобы ты знал: моя фамилия — Ковальский. Может, свидимся!»[16]
Сели в поезд. Согласно указаниям Зденека, под вечер сошли с него в Бар-ле-Дюке: за ним идет демаркационная линия, а следовательно, и обязательная проверка документов у пассажиров. Ночью прошли около тридцати километров по лесам, немножко подремали и к утру были в Витри-ле-Франсуа, городе уже в оккупированной зоне, где снова сели на поезд «Нанси-Париж». Так мы и избежали проверки на этом перегоне. Примерно к обеду прибыли на «гар де л’Ест» — восточный вокзал Парижа. Итак, мы покинули Лотарингию и отважных антифашистов.
Мы надеялись, что в Париже найдем то, что ищем, что нам там преподнесут это «на голубом блюдечке с золотой каемочкой». А почему бы и нет?!
…Надежда! Какая ты призрачная, неуловимая и в то же время какая в тебе мощная сила!
Окоченевший, почти заледеневший, сижу я в холодильнике, а она, надежда, согревает. Да еще как! Я знал, что обречен, что никакой еды мне не положено, а без нее не выжить… И вот опять тот же ефрейтор, заступивший на смену, тихо отомкнул кормушку, молча протянул миску такого же сытного и горячего супа, что и в первый раз. Не свою ли порцию отдает он мне? Отошедши от холода и возвращая миску, я спросил:
— Как тебя зовут?
— Не надо… Если выживешь, они не успокоятся. Но как нам надоело выволакивать отсюда заледенелые трупы!.. Пусть побесятся! Эти ублюдки — не люди! Нет, не люди!..
Он сказал «нам». Значит, он не один, кому надоело служить таким хозяевам?! Вопреки всему! И именно такие, как он, являются той лакмусовой бумажкой, которая безошибочно определяет, кто есть кто, где добро, где зло. Странно все это. А следователи-гестаповцы ждали, когда же я буду сломлен, когда начну выкладывать фамилии друзей, их клички, адреса, и так далее, и так далее…
16
Из письма мэра Варанжевилля, месье Клавеля, от 21 марта 1968 года — ответ на запрос о Ковальском: «Действительно, группа молодых поляков организовала в Варанжевилле центр Сопротивления, особо отличившийся в распространении листовок, в переправке беглецов, в актах саботажа. Все были арестованы. Руководитель группы Ковальский был обезглавлен в Кёльне, немецком городе. Остальные погибли в концлагерях. Вернулся лишь один, очень больной…» Лев Захарович Треппер, шеф «Оркестр руж» — «Роте капелле», находясь со мной в камере в Лефортовской тюрьме (или на Лубянке — сейчас точно не помню), вспоминая о Ковальском, рассказал, что именно с помощью последнего ему, вырвавшемуся из гестапо, удалось в 1943 году вновь связаться с Москвой. О гибели Ковальского в то время, в 1950 году, мы еще не знали.