Жизнь шла своим чередом. Днем или ночью, в зависимости от смены, — работа в цеху. В остальное время, после кратковременного сна (много отдыхать, ведя двойную жизнь, не удавалось), контакты с одним или с другим знакомым, а то и с группой, прогулки по Берлину. Много времени отнимал и «промысел»: приобретение продуктов, приготовление пищи. С французами из нашей комнаты мы в пищу стали применять конину. Продавали ее в редких специальных магазинах с вывеской в виде золоченой лошадиной головы: в них мяса отпускали на талоны в двойном весе. Первый такой не то борщ, не то суп мы варили с Мишелем. Сколько было смеху и суматохи: в кастрюле кипело, бурлило, а мы еле успевали снимать нескончаемую, валившую из нее, пену! И все равно она валила и капала на раскаленную плиту. Скворчание, дым, вонь ужасающая. А мы все бегаем и бегаем от печи на улицу, собирая в миски и опорожняя эту треклятую пену!.. А французы ругаются, носы свои нежные затыкают!.. Вот так мясо! А может в нем какой-то свой секрет? В итоге, оно хоть и было жестковатым, но оказалось вполне съедобным и довольно вкусным.
Излюбленным местом прогулок иностранных рабочих был центр Берлина — Александерплатц. Там проходили встречи, новые знакомства с земляками из многочисленных заводов города и окраин. Почему именно там? Кроме дешевых кинотеатров, на площади было несколько закусочных, где без талонов продавался «штамгерихт» — довольно вкусное блюдо из овощей, в основном из капусты, но бывал и картофель.
Излюбленными закусочными были фирмы «Ашингер». Велись беседы, обмены мнениями, вестями из родной страны, с фронтов. Стали мы с Мишелем и Бошко частыми гостями в югославских рабочих лагерях в Сименсштадте. Одного из соотечественников, отправлявшегося через несколько дней в Белград, я попросил навести справки о родителях. Вернется — расскажет. А если их найдет, пусть мне напишут на адрес кого-нибудь из югославов. Казалось, все идет хорошо. Однако…
Своей характерной прыгающей походкой, — у него было явное плоскостопие, из-за которого и не был годен к строевой, — ко мне подскочил молодой лысый начальник цеха. Очень неприятная личность, с особым партийным позолоченным значком, указывавшим на то, что он — один из участников фашистского путча, приведшего Гитлера к власти[23]. Протянул мне бумажку с адресом:
— Бросай работу, немедленно отправляйся! Это недалеко. Нашел дом, открыл дверь трехэтажного особнячка и… нос к носу столкнулся с шютцполицаем. Тот мне показал на второй этаж. Постучал в нужную дверь.
— Херайн! (Войдите!) — услышал я. Сердце мое тревожно забилось еще тогда, когда мне вручили эту повестку, а при виде шютцполицая, обстановки в доме и при звуках этого приглашения войти оно вообще чуть не выскочило: войти-то войду, а вот удастся ли выйти? Вошел. В кабинете сидел штатский с прилизанными напомаженными волосами. Он тут же уставился на меня и стал испытующе разглядывать. Что ж, разглядывай! Стою, делаю вид, что меня это нисколько не волнует. А на самом деле… холодный пот — признак волнения и страха — стал проступать на всей коже. Какие только догадки не пронеслись в уме по поводу такого срочного и неожиданного вызова! Была ли промашка? Если да, то в чем? Я уже понимал, что нахожусь в местном отделении гестапо. Удастся ли из него выскочить? Хозяин кабинета стал наконец задавать мне краткие вопросы: кто я такой, где и когда родился, откуда знаю сербский, немецкий? Как хорошо, что в моей легенде были досконально разработанные ответы. Я понял, что основное, чем интересуется гестаповец, — не выходец ли я из Советского Союза? Затем он спросил, не нахожусь ли я на учете в каком-то «Руссише Фертрауенштелле»? А что это такое?
— Это — русское представительство, — пояснил неприятный господин. И я сообразил, что речь идет об эмигрантской организации.
— Нет, не состою, даже не знаю, где это находится: нам, французам, никто об этом никогда не говорил.
Получив от господина адрес, я поехал туда. В душе по-прежнему холодящий вопрос: а там, что ждет меня там? Как меня примут? Было ясно, что я чем-то стал подозрителен и что от этого визита зависит, быть мне арестованным или нет.
В «Фертрауенштелле» чиновники, видимо, русские в большинстве, долго и скрупулезно проверяли мои документы, вертели их так и эдак: прислужники всегда недоверчивей и злей своих хозяев. Что делать? Я как бы вскользь упомянул, что в Париже состою на учете в «Украинськой Громаде», что и здесь, в «Кауказус Нафта», меня знают. Оба проверявших меня чиновника тут же отложили мои бумаги и удивленно вскинули глаза. Затем один из них куда-то позвонил. Навел, видимо, справки. Получив утвердительный ответ, он недовольно спросил: