— Работай… с браком! Что-нибудь придумаем, — ответил Макс…
На следующий день Макс явился особенно сосредоточенным. Лицо его было серым от усталости. Правда, он и раньше выглядел невыспавшимся, глаза часто были воспалены, слезились. Сказывалось постоянное нервное напряжение. Да это и понятно: ходить по лезвию бритвы — занятие не из веселых. Однако он никогда не терял бодрости, разговор вел в шутливых тонах, всегда приветливо здоровался, был подчеркнуто жизнерадостным. Возможно, именно таким и должен быть подпольщик? Я понимал, чего это ему стоило, и уважение к нему росло.
— Трубки эти и те, что ты обработал ранее по «лонцеттелю», как я узнал, отправят заказчику в одной партии.
Следовательно, это примерно для ста подлодок. Это — шанс: на нашем заводе твоя операция над ними — последняя. Кроме того, есть еще несколько сугубо важных деталей, которые нельзя отсюда отправлять. Придется предпринять что-то экстренное и эффективное…
Он подчеркнул, что со мной и моим напарником (откуда только он о нем узнал?) вопрос поэтому решится на днях.
— Тем более, что вы свою роль выполнили! — добавил он. Мне повезло: почти две трети работы над трубками пришлось на ночные смены. Начальник цеха, этот вездесущий цербер, ночью почти никогда не удостаивал нас своим визитом и не маячил над душой. Наладчики и мастера тоже предпочитали отдыхать. С самого начала работы я безбоязненно переналаживал на станке режим резания — увеличивал обороты, ускорял скорость подачи. Охлаждающая эмульсия под фрезой кипела, и фреза и металл чуть ли не раскалялись. Я задыхался от испарений, от газа, но работал. Нет, я нисколько не перегружался: на обработку детали у меня шло всего семь минут, и я имел время и возможность чаще отлучаться, отдыхать, дышать свежим воздухом. Но ни в коем случае нельзя было показать, что я чуть ли не в три раза перевыполняю норму. Поэтому к восьми утра в ящике обработанных деталей лежало чуть больше, чем должно было быть по норме. Оставалось еще трубок двадцать пять — почти на одну ночь, — когда я, вернувшись утром с работы, получил странную телеграмму из Парижа. От кого бы это? Проверил адрес: да, мне. Вначале я не понял смысла: «Жорж, твоя мама неудачно упала, проломила голову. Состояние критическое, предвидится трепанация черепа. Немедленно выезжай!» И… меня осенило! Я тут же побежал в дирекцию. Не знаю, хороший ли я актер, но на этот раз я проявил действительно артистические дарования: слезы текли градом, всхлипы. Я нарочно вызвал в памяти мою маму, прощание с ней в горящем Белграде, ее отказ выехать со мной, ее последние объятия, поцелуи и… как она меня перекрестила. Я судорожно совал телеграмму под нос начальству и, всхлипывая, просил дать немедленный отпуск. Да, — ответили мне, — отпуск мне дадут. Но просят закончить заказ, чтобы могли внести его в расчетный листок:
— Деньги же тебе пригодятся. Все равно расчет проведут только за день, ты потеряешь лишь ночь, а на следующий день и выедешь.
Полный порядок! Срочно надо предупредить Мишеля. Сажусь на трамвай, еду к нему в Темпельгоф. Подходя к воротам аэродрома, сталкиваюсь с ним. Глаза у него покрасневшие…
— Мисси, а я к тебе!.. — начал было я. — Да подожди ты, Сасси. Это я к тебе! — Да нет же! Я получил телеграмму, уезжаю. — Я тоже. Значит едем вместе! Ура-а-а! В те времена гитлеровцы не были лишены гуманности: Мишелю даже предложили место в самолете до Парижа. Бесплатно! Он отказался, сославшись, что не переносит полетов…
Видимо, счастье — не счастье, если оно не сопровождается горем: вернувшийся из Белграда друг сообщил, что бомбой был разрушен мамин дом, и она, по всей вероятности, погибла. Передал и сведения об отце: партизанский отряд, где он был, попал в окружение близ города Ужице, и он, инвалид, не в силах вырваться и чтобы не обременять собой других, застрелился. Итак, нет у меня больше родителей![24] Всеми силами постараюсь отомстить за их гибель! Передал мне друг и просьбу Гриши Писарева и других друзей из моего скаутского звена: меня там ждут — назревают, мол, большие дела, будет и мне работа. Какая — было понятно. Но… и здесь дела не менее нужные.
Вот уже три дня, как со мной творится что-то непонятное: на лице и запястьях появились волдыри на волдырях. Думал — пройдет, ан нет, всё хуже и хуже… Обрабатываю в полночь последние детали, и в тумане эмульсионного пара увидел приближавшегося ко мне Макса. Почему он здесь — это же не его смена? Из сумочки, в каких обычно носят бутерброды, он достал завернутую колбасу. Я думал, что это мне, хотел было поблагодарить и отказаться, но…
24
Мать осталась жива, прошла через концлагерь в Линце, затем жила в Нью-Йорке, где и умерла от рака в 1975 году. В письме она подтвердила, что отец действительно застрелился.