— Эту колбаску, — сказал Макс, — засунь в одну из трубок. Ее диаметр такой, что она туда свободно влезет. А вот в этот торец, видишь в нем отверстие? — вставь вот этот карандашик. Когда будешь вести тележку в склад готовой продукции, согни у него головку. Понял?
— Яволь! (Так точно!) На прощанье, Макс долго жал мне руку, затем пошел, чуть ссутулившись, обернулся при выходе из цеха, улыбнулся, соединил руки в пожатии и потряс ими над головой: в знак дружбы и солидарности. Видел я его в последний раз.
После обеда следующего дня мне был выдан полный расчет. К тому времени мои запястья и лицо превратились в сплошные волдыри. И в заводской амбулатории мучались со мной долго: смазывали мазями и бинтовали. Руки оказались забинтованными по самые локти. А лицо! На лице оставили лишь отверстия для глаз, носа и рта. Сказали, что я отравился газом эмульсии. В таком забинтованном виде я и оказался вечером в вагоне вместе с Мишелем. Поезд помчал нас через Аахен, пограничный город, в Париж. На покинутых нами предприятиях остались сколоченные группы — продолжатели борьбы с гитлеровской военной машиной.
Нас охватило блаженное спокойствие, как-никак, а вырвались! Не так страшен черт, как его малюют!
В Аахене я посмотрел на часы: сейчас, именно сейчас, по словам Макса, и сработает карандашик — химический детонатор.
— Ну, дорогая моя «кукла» (я и точно походил не то на куклу, не то на мумию, не то на «Человека-невидимку» Г. Уэллса)! — обратился ко мне Мишель, когда я не выдержал и рассказал ему про пластиковую взрывчатку: — А я тоже кое-что делал: меня научили, как и где подпиливать тросы управления в кабине пилота. Могу заверить, что еще пара самолетов потерпит аварию в воздухе «по невыясненным причинам». И вот, после любезности моего директора, стало как-то не по себе… Стыдновато! — Ко мне по-человечески, а я — как свинья![25]
Глава 7
Париж, апрель 1942 г.
— У нас сейчас так мало постояльцев! — сокрушался пожилой маленький услужливый итальянец с роскошными пышными усами, управляющий гостиницы «Миди», куда нас с Мишелем определили подпольщики: — Все бегут из нашего голодного города…
Звали его Энрико. Он открыл нам небольшую комнатку с двумя кроватями, столиком и газовой плитой, попросил располагаться. Мишель тут же, как истый санитар, занялся моими бинтами. Меня тронула его заботливость, я бы даже сказал — нежность. И тут из окна донеслась мелодия венецианской баркароллы, напеваемая теплым бархатным голосом. Мы бросились к окну: внизу, во дворе, увидели маленькую и молоденькую женщину, скорей миниатюрную девочку, развешивавшую белье. Пела, порхала и вскоре исчезла. Через несколько минут к нам постучали, и перед нами предстала эта самая «бабочка-певунья», оказавшаяся дочерью Энрико. До чего же приятная женщина! Сколько обаяния, грации, жизнерадостности! К нам в комнату ворвалась сама весна! Звали ее Ренэ. К сожалению, не все в ее жизни было «весенним»: по ее словам, муж-офицер погиб в первые же дни войны на линии Мажино. Мать больна, с кровати не поднимается…
— Какой у вас, мадемуазель, прелестный голосок! Прямо, как у Эдит Пиафф! — рассыпался в комплиментах галантный Мишель. Выхватил у нее из рук веник и начал помогать. Я стеснялся своего вида, а Ренэ смеялась:
— А ваш товарищ, месье, — не глухонемой ли?[26]
— Нет. Он просто не привык к таким редким милым созданиям, — отшутился Мишель.
Ренэ интересовалась Германией. Понравилось ли нам там? Мы отвечали неопределенно или же старались перевести разговор в более нейтральное русло. На следующий день Ренэ неожиданно спросила:
— Месье, как вы думаете, скоро ли погонят бошей из России?
— Куда там! — засмеялся Мишель, — немцы — такая силища, что русские скоро сдадутся. — Даже наша Франция не смогла с ними справиться!
— Странно… — ни к кому не обращаясь, засомневалась Ренэ. Прошло еще несколько дней. Вскоре мы поняли, почему нас определили именно в эту гостиницу. Ренэ, как и ее отец, очень с нами подружилась. Без нее нам было пусто и скучновато. Мишель уже окунулся в парижские будни, ходил на встречи с нашими руководителями, помогал в распространении листовок. Один я в своих бинтах был прикован к комнате. И вдруг, когда, — а это бывало часто, — Ренэ балагурила с нами, она повторила тот же вопрос: «Когда бошей погонят из России?» А на ответ Мишеля, что этому, по-видимому, не бывать никогда, ехидно заметила:
25
Французская газета «Républicain Lorrain» от 7.1.1968 года подтвердила, что склад готовой продукции завода «Аскания» был действительно взорван и сгорел. Считала это моей заслугой. На самом же деле акция эта была продумана и организована «Роте капелле» («Оркестр руж»), во главе берлинской секции которой стояли антифашисты Харро Шульце-Бойзен и Арвид Харнак. В Лефортовской тюрьме в 1950 году в одной камере я находился с главным руководителем «Оркестр руж» — Л. З. Треппером, советским разведчиком. Он мне и рассказал, что это по его распоряжению, на просьбу берлинской секции, и было отправлено несколько пар из Парижа и Бельгии, в качестве «посредников», в том числе и мы с Мишелем. Сейчас уже доподлинно известно, что именно по вине «Директории», то есть Московского разведуправления, погибли отменные немецкие антифашисты Х. Шульце-Бойзен, А. Харнак и вся их группа… Очевидно, и мой «Макс».