— А по-моему, вы думаете иначе. Нечего принимать меня за несмышленую дурочку: среди книг на вашей полке я видела спрятанные листовки…
Мы оторопели: неужели так глупо и элементарно влипли? Посмотрели украдкой и осуждающе друг на друга.
— Чего вы переглядываетесь? — заметила это Ренэ, — до вас здесь ночевала моя кузина Женевьев, активистка компартии. Скрывалась от полиции. Так я ее выручила: пока отвлекала ажанов болтовней, у нее было время улизнуть вот через это ваше окно, на крышу сарая, а с нее — на другую улицу…
Конфликт был исчерпан, нам долее незачем было друг перед другом кривить душой. У нас появился настоящий товарищ и единомышленник. Да какой прелестный!
Помню, перед самым комендантским часом Мишель пошел на встречу с «ответственным» Гастоном. Мы с Ренэ долго ждали его возвращения. Давно уже комендантский час, а его все нет и нет. Как тревожно переживали мы с Ренэ эту задержку, каких только догадок не строили! Уже собирались идти на его поиски, как появился он сам. Угрюмый, нелюдимый, злой. Таким я его еще никогда не видел. Долго отходил, наконец произнес:
— Сасси! Погиб Морис… Передо мной, как живой, встал облик Мориса, его исхудавшее, измученное недосыпанием, но милое лицо… Вспомнился незамысловатый ужин на рю де ля Конвансьон, передача Коминтерна, браунинг, совместная работа в ночном Париже и… его мрачный тост…
Как он погиб? Среди бела дня, со своим семнадцатилетним напарником-тезкой он бросил бомбу в форточку немецкой столовой «Зольдатенхайм». Пока там раздавались стоны, примчались полицейские, жандармы. Схватили чуть замешкавшегося напарника. Морис, находившийся уже далеко, вернулся, начал стрелять. Полицейские, выпустив схваченного, ответили огнем, ранили Мориса в ногу. Напарник услышал его крик: «Беги! Меня живым не возьмут!» И тут же Морис покончил с собой. Одни говорят, что он выпустил в себя последнюю пулю, другие, что раскусил ампулу с ядом… Как бы то ни было, но тост его исполнился: сестренка не прочтет его фамилии в списке расстрелянных, не узнает о его гибели…[27]
— Я решил, Сасси, передать почти весь наш немецкий заработок, все наши марки в кассу помощи семьям погибших — в фонд солидарности…
Так для нас настали очень голодные времена…
Наконец сняты мои бинты, остались только свежие красные рубцы. Я сфотографировался в том же «Юнипри», куда сходили с Ренэ, затем с Мишелем отправились на встречу с Кристианом. Добирались со всеми предосторожностями, остерегаясь «хвоста». Нацисты стали применять новый метод слежки — передачу «объекта» по эстафете. Поэтому мы часто и неожиданно для посторонних пересаживались из вагона в вагон, пользовались и другими известными нам методами сбивания со следа. Собственно, это делали не столько из опасения, за документы наши пока бояться было нечего, сколько для тренировки.
К назначенному сроку мы были в кафе «Дюпон». Хорошо запомнилась его реклама: «Chez Dupont tout est bon!» (У Дюпона всё отлично!). В зале, как обычно, царило оживление. Мы в автомате взяли по стакану йогурта и стали за столиком, лицом ко входу. В дверях показался Кристиан Зервос. Подошел к автоматам, взял тоже стакан напитка и, будто выискивая глазами свободное место, прошел мимо нас:
— В Порт Дофин! — тихо обронил он название станции метро, — оттуда пойдете следом за мной.
Через минуту после ухода Кристиана, вышли и мы. В Булонский лес, следуя за ним, добрались благополучно. Прогуливаясь там по весенним аллеям, пустынным и влажным, мы жадно слушали отрывистые, краткие фразы нашего руководителя. Прежде всего он отругал меня:
— Тебя послали не за тем… То могли сделать и сами немцы. Теперь приходится менять твои документы. А «типография» у нас не такого масштаба…
Напоследок сказал (видимо, чтобы приподнять настроение после произнесенного выговора), что руководство нашей работой «в основном удовлетворено». Разъяснил положение во Франции. Правительство Виши ведет, по его словам, лицемерную политику: малейшие успехи Гитлера в России вызывают у него заискивание перед оккупационными властями, а неудачи — охлаждение раболепия. В Виши больше всего боятся укрепления коммунистов, восстания. А движение французского Внутреннего Сопротивления набирает силу. Подпольщики приступили к широкомасштабным вербовкам патриотов как в Северной, так и в Южной зонах. Из групп «ОС» (Организасьон спесьяль), куда ранее входили лишь активисты-боевики, организованы первые группы франтиреров-партизан — «ФТП», в которые принимаются все, кто не принял политику «аттантизма»[28], кто желал сражаться немедленно. Создавалась широкая сеть боевых групп (групп де комба), действующих в городах, селах, в лесах и горах. Стотысячным тиражом стала издаваться подпольная газета «Юманите». Вместе с другими газетами, как «Ля ви увриер» (Рабочая жизнь) и «Франс д’абор» (Франция прежде всего), она публикует комментарии о действиях ФТП и Бэ-Жи.
28
«Аттантизм» — выжидание до дня высадки — начала открытия Второго фронта, запрет до тех пор атаковать врага, применять против него оружие.