— При чем тут разногласия? Впрочем… взять хотя бы того же Черчилля. Он признался, что уже двадцать пять лет является самым последовательным противником коммунизма…
— Но тут же добавил, что, несмотря на это, опасность, которая нависла над Россией, угрожает, мол, и Англии и США. И что, мол, дело русского, защищающего свой дом, — дело каждого народа…
— Конечно. Мы сейчас с русскими в одном окопе, и у каждого из нас свой сектор обстрела…
— И все же, как насчет Второго фронта? — не унимался тот, у окна.
— Политика Черчилля одна: ждать, пока боши и русские взаимно себя не обескровят. А тогда можно будет «чужими руками каштаны из костра выгребать».
— Знать бы хоть, где тайные склады с оружием, о которых так трезвонят из Лондона!..
Собеседники умолкли. Да, если бы знать! А среди их охраняющих наверняка найдутся порядочные люди. Насколько бы эффективней стала борьба! А то, подумаешь, — пара каких-то автоматов: риск огромный, а толку? — капля в море!
Переждав для верности еще немного, я сделал вид, что просыпаюсь. Потягиваясь и зевая вышел в коридор. Нашел Мишеля. Вкратце передал услышанное.
— Ты не шутишь? — удивился он и с подозрением посмотрел на меня. — Надеюсь, хватило ума не встревать в болтовню?
— За кого ты меня принимаешь? — То-то и оно. Мы не имеем права рисковать. Думаю, убедился, какие бывают олухи? А еще «Реймон» называется! — и Мишель, недовольно покачав головой, пошел вздремнуть.
Светало. Новые пассажиры спать не укладывались, и их тихие разговоры, сливаясь с гомоном просыпавшихся, нарушили царившую ночную тишину. На одной из очередных остановок, у поселка Талан, в вагоне засуетились более обычного, и он заметно опустел. Не на следующей ли ожидается проверка? И я поспешил к своему другу.
— Какая сейчас станция? — обратился встрепенувшийся Мишель к соседу.
— Дижон. Заскрипели тормоза. Мишель бросился к окну, но тут же отпрянул. Выглянул и я: по все медленней проплывающему перрону парами стояли фельджандармы. Каски, традиционные плакетки на цепях на груди[30], автоматы. Я прихватил чемоданчик, и мы вышли в коридор. В некоторых отделениях, как и в том со старушкой, окна были опущены, оттуда веет приятной прохладой. Наша старенькая попутчица, как и ее спутники, не спешит. Но многие повысыпали в коридор и нетерпеливо жмутся к выходу. Поезд остановился. Хлопнула дверь, и, потеснив назад толпу, в проеме тамбура показалось два стража «Нового порядка».
— Ваши документы! Что у вас тут? — стандартно началась проверка, осмотр багажа. В такие моменты мне всегда кажется, что ищут именно меня.
Фельджандармы все ближе и ближе подходят к «нашему» отделению. Туда же, подталкиваемые сзади пассажирами им навстречу, приближаемся и мы. Один из фрицев, решив почему-то, что мы собираемся прошмыгнуть мимо, перегораживает путь:
— Хальт! Папире! — Я — вольнонаемный рабочий, — по-немецки представляется Мишель и с самым заискивающим видом протягивает свой «Фремденпасс».
Услышав родную речь, фельджандарм явно удивлен. С интересом вглядывается в моего друга, затем в корочки его документа.
— Ах зо… Ист гут, ист гут! — явно теплеет его настороженный взгляд.
— А это мой друг, — указывает на меня Мишель. И я, протянув мой документ, в свою очередь начинаю изощряться в знании немецкого и в комплиментах.
— Мне так понравилось у вас в Германии! — поддерживает меня Мишель, — какая удивительная чистота! Какой непревзойденный порядок! Один ваш Берлин чего стоит! Опять поеду туда. Вот с этим другом. Заберем его вещи и… да здравствует Германия!
Все это происходит у отделения со старушкой. Чувствую: и ее спутники, и те, что сзади нас, бросают в нашу сторону недоброжелательные взгляды. Это, признаюсь, коробит, и мы умеряем свой пыл. Кажется, фельджандарм «созрел» и готов нас пропустить. «Не рискнуть ли?» — и я начинаю подаваться поближе к заветному свертку. Еще мгновение, и он бы был в моих руках. В этот момент перед нашими глазами предстает второй страж, закончивший осмотр предыдущего отделения. Бросив на нас придирчивый взгляд, он указал на чемоданчик:
— Вас ист дринн? (Что внутри?) Лишь после осмотра мы услышали долгожданное: — Можете проходить! На секунду приостанавливаюсь. Безусловно, взять сверток и пронести его мимо такого ретивого жандарма не удастся! С сожалением смотрю в его сторону, затем невольно опускаю глаза вниз: старушка недоуменно уставилась в меня! Тороплюсь опередить ее возможное напоминание, выражаю свою безысходность, слегка развожу руками, пожимаю плечами и, как-то само получилось, подмигиваю. Успеваю заметить, что, собравшаяся что-то сказать, она сдерживается и демонстративно отворачивается к открытому окну.
30
У немецких полевых жандармов на груди — пластинка в виде полумесяца, висящая на цепочке через шею. Немецкие солдаты называли ее «Хунде-марке» (собачий жетон).