Пришел в себя на каком-то чердаке. Надо мной склонилось озабоченное лицо Констана Христидиса. Узнаю, что столкновение с фургоном устроил Мишель со своим грузовиком. Участие в этом принимали Ив, Анж и он, Констан. Охрану перестреляли. Мишелю пришлось скрыться. Кажется, он в Париже…
Страшная боль в ноге, большая опухоль щиколотки. Конечно, звать врачей — об этом и думать не приходится. Определяю, что сломана или треснула «капут оссис тибие» — головка тибии. Сестра Констана — Анна — прикладывает уксусные компрессы. Нужен покой. Лубок сделал сам из дощечек. Какая удивительная героическая семья: повсюду, как рассказал Констан, расклеены розыски с моей фотографией — «Зондерфан-дунги», а они, родители и девять детей, меня прячут и лечат! Целых пять или шесть недель. Навеки запомнил адрес этого гостеприимного дома: 15-бис, рю До д’Ан[36].
Кость срасталась долго. За это время с помощью Анны я отпустил модные тоненькие усики «а ля Дуглас Фербанкс» (американский киноактер). Ребята из группы достали мне форму немецкого ефрейтора, точно по росту, да еще и с отпускным свидетельством — «урлаубшайном», голубого цвета. Об этом, как сказали, позаботился специалист по таким делам — Сава.
Наконец я был в состоянии передвигаться на костылях. Надо срочно покинуть этот тревожный район, где меня разыскивают и где я подвергаю смертельной опасности семью Христидисов.
…Как только в третий раз ударили в станционный колокол, извещая об отправке экспресса «Нант-Париж», на перроне появился немецкий ефрейтор. Двое парней несли его вещи — рюкзак и чемоданчик. Опираясь на костыли, ефрейтор устремился к начавшему движение поезду. Его поддерживала девушка. «Герой фатерлянда», который, видимо, лечился в Нанте, явно опаздывает на поезд. К нему бросается комендант с патрулем. В его обязанности — проверка документов у военнослужащих. Но как неловок этот солдат: документы застряли в кармане, виден лишь голубой уголок отпускного свидетельства… «Ладно, ладно!» — отмахивается военный комендант и подсаживает ефрейтора с нашивкой «За ранение» на подножку классного вагона. Вслед летят рюкзак и чемоданчик. Ефрейтор машет рукой своей невесте, друзьям, а потом, в тамбуре, вытирает со лба холодный пот…
Вот так выглядел мой отъезд из Нанта. Но это было еще полдела. У меня нет железнодорожного билета. Поезд наверняка будут проверять «ажаны». Вхожу в купе, присаживаюсь на свободное место, делаю вид, что читаю газету, — для этого был припасен свежий номер «Фёлькишер Беобахтер». Мои соседи молчат. Один — штабс-фельдфебель в форме танкиста, другой — штатский.
Разговор начал цивильный несколько неожиданным вопросом:
— Ты из какого корпуса? — спросил он штабс-фельдфебеля. Тот подозрительно таращит глаза. — Ну, чего смотришь? — ухмыляется крепыш в пиджаке и галстуке, — я тоже фельдфебель, тоже танкист. Только ваш корпус перебрасывают в форме, а нас — в гражданском… Для скрытности.
И он, в подтверждение, показывает свой «зольдатенбух». На меня — я же младший чин — никакого внимания. Запоминаю их разговор, в Париж приеду не с пустыми руками. Если… если доеду… По вагонному коридору идут ревизоры и ажаны. Все! Теперь…
Странное дело: никто не спрашивает ни билетов, ни документов! Уже потом, выйдя на перрон Монпарнасского вокзала, прочитал на вагоне дощечку: «Только для вермахта». Спасибо нантскому коменданту — удружил еще раз, посадил в такой вагон, у пассажиров которого билетов не спрашивают: сам бы я не догадался!
Поезд прибыл около полуночи, в разгар комендантского часа. Вокзал оцеплен. Знаю уже по Ля Рошели: из него можно выйти, лишь предъявив специальный пропуск или солдатскую книжку. Перрон быстро пустеет, только у выходных дверей стоят очереди. Судорожно думаю: что же предпринять?
Выбираю носильщика, лицо которого внушило доверие. Подзываю его по-французски с деланным немецким акцентом:
— Портер, туа, иси! (Носильщик, сюда!)
Он подкатывает свою тележку, и я шепчу ему на ухо: — Месье, выручайте: я — дезертир… Носильщик быстро окидывает меня взглядом с ног до головы и после краткого раздумья бросает:
— Вещи — на тележку! Следуйте за мной! Он везет мои чемоданчик и рюкзак, я шкандыбаю за ним.
Даже покрикиваю иногда: «Скорей! Лос! Вит!» Это — когда слишком уж близко проходим мимо проверяющих документы фельджандармов. Увлеченный этой игрой и в ожидании окрика «Хальт!», я и не замечаю, как окончился перрон, здание вокзала. Носильщик свернул в какой-то проход, открыл калитку, и… мы очутились на привокзальной площади.
36
В октябре 1943 года Нант подвергся сильной бомбардировке, дом этот был разрушен, но семья чудом уцелела.