— Спасибо, я не курю. «На ляд ты мне сдался, землячок такой!» — зло подумал, а сам расточаю улыбки вежливости. Вот положеньице!.. Как хорошо, что Мишель так подробно все описал! Кто бы мог подумать, что это пригодится, во всяком случае, помогло выдержать первую проверку… На душе стало легче: выкручусь! Да и водитель высказывает предположение, что произошла ошибка: такое, мол, у них часто случается. Проверят, мол, и выпустят. Явное недоразумение: зачем было из-за меня оцеплять весь квартал? Конечно же искали кого-то сверхопасного, вооруженного… Хотя… что-то не очень всё клеется… Не очередная ли это уловка? Этот гестаповец и вдруг корчит из себя благодушного «земляка»! Нет-нет, тут определенно нечисто!.. Явная уловка! Для чего?..
Одним глазом вижу, как сзади, в другую легковую, сажают Ренэ. Еще дальше сажают Энрико. Бедный старикан, бедная Ренэ! Сколько неприятностей из-за меня. Что будет с опустевшей гостиницей? — в ней же теперь никого!
На рю де Соссэ нас поодиночке поднимают в лифте на пятый этаж. Маленькая, узкая проходная комната-коридор. Справа, за столом — белокурая «фройляйн» в форме СД. Останавливают перед ней, дают ей какую-то бумажку.
— Имя, фамилия? — и она заполняет каллиграфическим почерком готическим шрифтом: «Качурин… Александер…» Когда доходит до рубрики «Веген» (причина), она, посмотрев в бумажку, красиво выводит: «Шпионаж». Вот-те и на! Значит, всё-таки… Значит, ошибки не было? При чем же тогда «коммунисты»? «Оружие»? «Землячок из Туниса»? Ну и мистификаторы! Да, я слыхал, что гитлеровцы — мастера подобного дела… Эх-хех-хех… В чем же промах?[40]
По окончании процедуры заполнения анкеты, меня вводят в большую комнату. Ужас! — В ней уже несколько человек. Под охраной! Мужчины и женщины. Среди них есть и знакомые: женщина, которой недавно передавал какое-то поручение. По-моему, ее звали мадам Леклерк… Фотограф… Это — провал! Полный!
Глава 12 В нацистских застенках
…Да, я понял, что влип здорово. Но здесь, в холодильнике, я знал: главное — впереди! Если хочу остаться в живых (конечно, если в живых оставят!), необходимо дать признание. Такое, какое бы могло удовлетворить гестаповцев. Они ждут, рассчитывая, что со временем я не выдержу, сломаюсь. А я, действительно, ослаб. Сколько можно терпеть? Самое страшное — ожидание, ожидание в неизвестности. И тут, будто в ответ, иголками кольнуло сразу в нескольких местах моего тела: в пальцах ног и еще кое-где. Р-р-раз! и всё, больше никакой боли. Я вспомнил: организм таким образом предупреждает, что там прекратилось кровообращение, кровь замерзла. Так и есть: эти места побелели, обескровились. Я бросился растирать их изо всех сил. Это занятие оторвало меня от мрачных мыслей. Тереть и тереть! Ага, уже становится больно, но я продолжаю свою работу. Судорожность моих движений сломила инертность одеревеневших конечностей. Я еще живой, раз что-то чувствую! Надолго ли? Не начало ли это конца? Неважно! Вспомнилась латинская поговорка: «Dum spiro spero!» — Пока дышу — надеюсь! А я дышу, значит надеюсь, живу. А раз живу — долой отчаяние! Отец часто мне говаривал: «Нас все равно с Земного шара не спихнуть!» Нет, не спихнут! Без надежды нет жизни. «Надежды юношей питают, отраду старцам подают!» К этому что-то шуточное добавляли легкомысленные студенты… Ага, вспомнил: «Живых в могилы загоняют, и там спокою не дают!» Ну, кажется, всё, отморожения не будет! Чудак же я, однако: его угробить собираются, а он печется, как бы перед тем не обморозиться…
Гестаповцы что-то прознали, а хотят узнать всё. От меня! Моя роль — скрыть от них побольше. А еще было бы лучше — запутать их. Нечто вроде дуэли умов. Кто — кого? Чтобы удалось одержать верх, необходимо вспомнить всё, что предшествовало аресту. До мельчайших подробностей! Понять, о чем они уже знают, что могут узнать. Что было во время моего последнего пребывания в Париже? Ведь именно здесь произошел какой-то прокол. Сомневаюсь, чтобы гестаповцам была известна моя предыдущая жизнь; разве бы оставляли меня так долго на свободе?! Начнем с конца, с момента доставки меня в гестапо, на рю де Соссэ. Пойдем, как говорят украинцы, «от печки»…
…Итак, в общей комнате сидело несколько человек. Хоть и узнал я только незначительную часть, человека три, но и другие, видимо, были «наши». Мне делали знаки: «Друг друга не знаем, никогда не виделись!» Конечно, а как же иначе! Но все же: что знают они обо мне, что знаю я о них? Надо основательно подумать… Они — последние мои контакты. Двое из них знают, что я — Качурин, но не знают, что я был Соколов и Попович. А что еще? А фотограф? По всей вероятности, мои последние документы — его работа. Так, а при каких обстоятельствах мы с ним встречались? Напрягая память, уточняю детали наших мимолетных встреч. Заранее надо разработать возможные версии и контрверсии: какая из них зазвучит в унисон с их показаниями? А если докопаются до моих документов? Если спросят, где достал? Буду упорно утверждать, что купил их на рынке: там сейчас все можно приобрести! Пойди узнай, у кого!.. Это — на первое время. Хорошо, что я сразу же прикинулся незнающим немецкого, говорю, мол, лишь по-французски… Так, а что было дальше? Ага, меня и Ренэ, сняв с нас наручники (хороший признак!), ввели в кабинет следователя. Вместе! Помню: пристально, как пиявка, впился в нас своими змеиными мелкими глазками гестаповец, этот толстячок среднего роста. Крупные, чуть подернутые жирком (видимо, из гурманов!) черты одутловатого лица, колючие глаза. Прямой нос, усики «а ля фюрер».
40
Согласно справке из Интернациональной Службы Розыска, Арользен, № 262150 от 21 ноября 1972, наша группа была арестована в акции СД под кодовым названием «Меершаум» (Морская пена), по распоряжению начальника Службы безопасности Парижа. В тот день было арестовано более десяти членов нашей организации, почти целая ее ветвь — группа «Бретань». Из документа СС-Главного Хозяйственного Управления, Ораниенбург, № 829/43, от 6 июля 43 года: