Марек немного поел, но было видно, что без особого аппетита. Мария подсела к нему и обняла: “Хоть весточку бы дал, я думала что ты умер, - она зарыдала, - Как видишь нет, как вы тут? – он продолжал смотреть на ребенка, но что-то в его взгляде Марии не понравилось, - У нас еда закончилась, - Марек поскреб пальцем по столу и ответил,
- Ничего, я буду приносить. Не переживай,
- ты останешься на ночь, мне очень страшно одной, - он посмотрел на нее, как то дико улыбнулся и обнял, но не так как раньше, было что-то жуткое в его движениях, они были костными и угловатыми, он прохрипел в ответ – Не могу, меня еще лечат. Держись, я завтра вернусь. Мне пора Мария.”
Он обнял ее на прощанье и попросил не провожать, но Мария кинулась к нему на шею. Она еще долго стояла в дверях провожая взглядом его переваливающуюся диковинную походку, словно ноги его не совсем не гнулись в коленях, а в позвоночник был вставлен жердь. Марек ушел в направлении болот. Как только ее посетила эта мысль, по телу пробежал озноб, монастырь находился в совсем другой стороне.
Около полудня следующего дня постучала в дверь и не дожидаясь ответа в хату вошла Гюли. На ней была плотная шуба и она была сама не своя:
- Еле добралась, в лесу встретила волков. Странные какие-то…
Мария была безмерно рада ей и пригласила за стол, увидев вяленое мясо и достаточно свежий хлеб Гюли настороженно посмотрела на нее, спросила – Откуда такая роскошь? – Мария улыбнулась и чуть не подпрыгивая от счастья взяла цыганку за руку, - Марек вернулся, - Гюли побледнела и с тревогой посмотрела на девушку, - Как вернулся? – Очень просто, его монахи выходили, - ответила Мария, но цыганка задумалась и настороженно произнесла, - Очень хорошие новости, но почему-то мне все это кажется очень странным, - по правде сказать, так же, казалось, и Марии, но она была очень рада возвращению своего мужа, остальное ее мало волновало. Гюли порылась в суме и вытащила свечку, затем подала ее Марии, - Ты должна кое-что сделать. Когда Марек придет в следующий раз зажги эту свечу, поставь на стол и посмотри, как он себя поведет, - Хорошо, - ответила Мария”
Когда они закончили обедать, цыганка осмотрела ребенка, сказала, что все в порядке, спешно собралась и засветло ушла в табор.
Вечером снова пришел Марек. Как и научила ее Гюли, Мария зажгла свечу и поставила на стол. Он принес припасы, но ничего не ел. Он снова долго, странным взглядом смотрел на ребенка. За весь вечер не проронил ни слова, не отвечал на вопросы и реплики жены. Мария чувствовала неладное, ее руки тряслись, и она уронила деревянную ложку на пол, а когда наклонилась чтобы поднять увидела ноги Марека - босые и синие с черными длинными крючковатыми когтями.
В кроватке закричал ребенок, Мария кинулась к нему и прижав к груди забилась, дрожа в угол. Марек медленно и неестественно повернул шею, так что хрустнули позвонки, посмотрел жутким взглядом на нее и прохрипел:
“В монастырь не ходи, тебе там нечего делать. Жди меня завтра вечером, еду принесу. Если не будет на месте или не откроешь, пеняй на себя!”
Он встал и поковылял к двери, вышел на улицу в морозную ночь и с размаху хлопнул дверью так, что затряслась вся хата.
Мария дождалась рассвета, собрала ребенка и остатки еды, выдвинулась в путь. Но далеко отойти от дома не получилось, когда она пересекла небольшой замерзший ручей то услышала волчий вой, а вскоре показалась и стая. Она встала как вкопанная, животные находились от нее в пятидесяти шагах, рычали и скалили длинные клыки, но на счастье не приближались. Что-то странное было в их виде: грязная спутавшаяся шерсть клоками свисала с их тел, а из оскаленных пастей текла коричневая слюна. Мария медленно сделал шаг назад, еще один, еще несколько, волки не приближались. Она развернулась и что было сил побежала в хату, закрыла дверь.
За окном начинало смеркаться, порывшись в старых вещах из прошлой жизни Мария нашла несколько церковных книг в кожаном переплете. Разместив одну из них на столе, она стала истово молится.
Стемнело, на улице раздались шаги, стук в дверь. Она не пошла открывать, застучало еще громче, раздался крик: “Мария! Открывай своему любимому мужу! Я не могу войти без приглашения”. Ее трясло, она еще громче стала произносить слова молитвы, непрерывно крестила ребенка. Внезапно, крик и стук прекратились, за дверью раздался жалобный голос Марека. Не обезображенный хрипом и болезненным придыханием, такой же как раньше: “Мария, пусти меня дом, мне очень холодно. Эта болезнь, она искорежила мое тело, но я остался тем же самым. Не пугайся меня”.