– Уверяю вас, что у меня никакого плана нет, я не могу ничего предпринять и думаю, что мне остается одно – ожидать с твердостью, что случится. Я отдаюсь на волю Божию и на Него одного полагаю мои надежды.
– В таком случае ваши друзья должны действовать за вас. Что касается до меня, я чувствую в себе довольно силы и усердия, чтоб их всех увлечь, и поверьте мне, что нет жертвы, которая бы меня остановила.
– Ради Бога, – перебила Екатерина, – не подвергайте себя опасности в надежде противодействовать злу, которое, в сущности, кажется неотвратимым. Если вы погубите себя из-за меня, вы только прибавите к моей несчастной судьбе вечное мучение.
– Всё, что я могу вам сказать, – это что я не сделаю шага, который мог бы вас запутать или быть опасен вам. Что бы ни было, пусть падет на меня, и если моя слепая преданность к вам поведет меня на эшафот, вы никогда не будете ее жертвой[75].
Великая княгиня хотела возражать, но Дашкова, прерывая ее речь, взяла ее руку, прижала к губам и, сказав, что боится продолжать беседу, просила ее отпустить. Глубоко тронутые, они оставались несколько минут в объятиях друг друга, и Дашкова осторожно покинула до высшей степени взволнованную Екатерину.
Добавим к этой чувствительной сцене, что Екатерина все-таки обманула Дашкову; она поручала свою судьбу в это время не одному Богу, но и Григорию Орлову, с которым обдумывала свой план, и Орлов уже секретно старался вербовать офицеров.
В Рождество императрица скончалась. Петербург мрачно принял эту новость, и сама Дашкова видела, как Семеновский и Измайловский полки проходили угрюмо и с глухим ропотом мимо ее дома. Петр III, провозглашенный императором, не хранил никакого декорума, попойки продолжались. Через несколько дней после смерти Елизаветы он посетил отца Дашковой и через ее сестру изъявил свое неудовольствие, что не видит ее при дворе.
Нечего было делать, Дашкова отправилась; Петр, понизив голос, стал ей говорить о том, что она не умеет себя держать относительно своей сестры, что она, наконец, навлечет на себя ее негодование и может потом очень горько раскаяться в том, «потому что легко может прийти время, в которое Романовна (так называл он свою любовницу) будет на месте той».
Дашкова сделала вид, что не понимает, и поторопилась занять свое место в любимой игре Петра III. В этой игре (campis) каждый играющий имеет несколько марок; у кого остается последняя, тот выигрывает. В игру каждый клал десять империалов, что по тогдашним доходам Дашковой составляло немалую сумму, особенно потому, что, когда проигрывал Петр, он вынимал марку из кармана и клал ее в пулю, таким образом почти всегда выигрывая.
Как только игра кончилась, государь предложил другую. Дашкова отказалась; он до того пристал к ней, чтоб она играла, что, пользуясь «правами избалованного ребенка», она сказала, что недостаточно богата, чтобы проигрывать наверное, что если б его величество играл как все, то по крайней мере были бы шансы выигрыша. Петр III отвечал своими «привычными буффонствами», и Дашкова откланялась.
Когда она проходила соседний зал, наполненный придворными и разными чинами, то подумала, что попала на маскарад, – никого нельзя было узнать. Она не могла смотреть спокойно на семидесятилетнего князя Трубецкого, одетого в первый раз отроду в военный мундир, затянутого, в сапогах со шпорами, словом, готового на самый отчаянный бой. «Этот жалкий старичишка, – прибавляет она, – представлявшийся больным и страждущим, как это делают нищие, лежал в постели, пока Елизавета кончалась; ему стало лучше, когда был провозглашен Петр III; но, узнав, что всё обошлось хорошо, он тотчас вскочил, вооружился с ног до головы и явился героем в Измайловский полк, по которому числился».
Кстати о мундирах, этой пагубной страсти, которая перешла от Петра III к Павлу, от Павла ко всем его детям, ко всем генералам, штаб– и обер-офицерам.
Панин, заведовавший воспитанием Павла, сетовал на то, что Петр III ни разу не присутствовал при его испытаниях. Голштинские принцы, его дяди, уговорили его наконец; он остался очень доволен и произвел Панина в генералы от инфантерии. Чтоб понять всю нелепость этого, надобно себе представить бледную, болезненную фигуру Панина, любившего чопорно одеваться, тщательно чесавшегося, пудрившегося и напоминавшего царедворцев Людовика XIV. Панин ненавидел капральский тон Петра III, мундиры и весь этот вздор. Когда Мельгунов привез ему радостную весть о генеральстве, Панин хотел лучше бежать в Швецию на житье, чем надеть мундир. Это дошло до Петра III; он переименовал назначение в соответствующий статский чин, но не мог надивиться Панину. «А я, право, – говорил он, – всегда считал Панина умным человеком!»
75
Дидро в чрезвычайно интересной статье своей о знакомстве с Дашковой, говоря об этом происшествии, прибавляет, что Екатерина сказала ей: «Вы или ангел, или демон». «Ни то ни другое, – отвечала Дашкова, – но императрица умирает, и вас надобно спасти». –