– Ваше величество, простите меня за то, что я хочу сказать; приходит время, в которое правда должна быть изгнана из вашего окружения; предупреждая его, я прошу вас взять назад этот орден; как украшение я не умею его довольно ценить; если это награда, как бы она велика ни была, она не может вознаградить мои услуги, они ничем не могут быть оплачены, потому что они не продаются.
– Но, – заметила императрица, обнимая ее и оставляя ленту, – дружба имеет свои права, разве я и их лишусь теперь?
Дашкова снова довольна, целует ее руку, и восемнадцать лет берут свое, она через полвека не забывает с удовольствием прибавить: «Представьте себе меня в мундире, со шпорой на одном сапоге, с видом пятнадцатилетнего мальчика и с красной Екатерининской лентой через плечо». Новый кавалер скачет опять к Насте – показаться, присутствует при ее ужине и наконец, раздевшись, бросается в постель; но и на этот раз сон бежит от раздраженных нервов или пугает грезами; удивительные картины последних дней, которые она не только прожила, но отчасти сотворила, беспрестанно проходят в ее воображении. Важное участие ее в перевороте не отрицала сама императрица; напротив, когда старый и лукавый Бестужев ей представлялся, она сказала ему: «Кто бы мог подумать, что дочь Романа Воронцова поможет мне сесть на престол».
Весть об убийстве Петра III исполнила Дашкову ужасом и отвращением; она до такой степени была взволнована и возмущена этим пятном «на перевороте, который не стоил ни капли крови», что не могла переломить себя, чтоб ехать на другой день во дворец. Она минует в своих «Записках» все подробности этого гадкого происшествия, когда три офицера, из которых один был гигант, полчаса работали, чтоб удушить салфеткой отравленного арестанта, как будто нельзя было подождать четверти часа. Дашкова полагает, что Екатерина не знала о намерении Алексея Орлова; вернее то, что Дашкова не имела понятия об участии Екатерины, которая тщательно умела скрывать, что хотела; о ее интриге с Григорием Орловым не знали не только Панин и другие заговорщики, но, как мы сейчас видели, и сама Дашкова.
Екатерина поняла, что было на душе у Дашковой, и, увидев ее, стала с ужасом говорить о том, что случилось.
– Да, ваше величество, – отвечала Дашкова, – смерть эта слишком скоро и рано пришла для вашей и для моей славы.
Проходя приемной залой, она громко при всех сказала, что, конечно, Алексей Орлов пощадит ее своим знакомством. С лишком двадцать пять лет они не кланялись и не говорили друг с другом.
Весьма вероятно, что Екатерина не давала приказания убить Петра III; Александр сделал больше: он решительно требовал не убивать до смерти Павла, отправляя к нему ватагу крамольных олигархов. Мы знаем из Шекспира, как даются эти приказания – взглядом, намеком, молчанием. Зачем Екатерина поручила надзор за малодушным Петром III злейшим врагам его? Пассек и Баскаков хотели его убить за несколько дней до всех событий. Будто она не знала этого? И зачем же убийцы были так нагло награждены?
Дашкова приводит в оправдание Екатерины письмо к ней от Орлова, писанное тотчас после убийства, которое императрица ей показывала. Письмо это, говорит она, носило явные следы внутреннего беспокойства, душевной тревоги, страха и нетрезвого состояния. Письмо это береглось у императрицы в особой шкатулке с другими важными документами. Павел после смерти матери велел при себе разобрать эти бумаги князю Безбородко; дойдя до этого письма, Павел прочел его императрице в присутствии Нелидовой. Потом он велел Ростопчину прочесть его великим князьям.
Я слыхал о содержании этого письма от достоверного человека, который сам его читал; оно в этом роде: «Матушка императрица, как тебе сказать, что мы наделали, такая случилась беда, заехали мы к твоему супругу и выпили с ним вина; ты знаешь, каков он бывает хмельной, слово за слово, он нас так разобидел, что дело дошло до драки. Глядим – а он упал мертвый. Что делать – возьми наши головы, если хочешь, или, милосердая матушка, подумай, что дела не воротишь, и отпусти нашу вину»[78].
Дашкова, увлеченная любовью к Екатерине, верит или по крайней мере притворяется, что верит, что и Мирович действовал без ее ведома; а о худшей, самой позорной и гнусной истории всего царствования, о похищении Орловым и Рибасом княжны Таракановой, не упоминает вовсе. Оттого-то, между прочим, что она верила и хотела верить в идеальную Екатерину, она и не могла удержаться в милости. А она была бы славным министром. Бесспорно одаренная государственным умом, Дашкова, сверх своей восторженности, имела два больших недостатка, помешавшие ей сделать карьеру: она не умела молчать, ее язык резок, колок и не щадит никого, кроме Екатерины; сверх того, она была слишком горда, не хотела и не умела скрывать своих антипатий, словом, не могла «принижать своей личности», как выражаются московские староверы.
78
Таков смысл письма, за слова я не отвечаю, я его повторил через долгое время по памяти. –