Немецкий: понимает совершенно всё.
Французский: знает как свой собственный язык.
Словесность: знает лучшие классические произведения; его вкус больше образован, чем это обыкновенно бывает в его возрасте. Он имеет излишнюю склонность к критицизму, что, может, составляет естественный недостаток его.
Математика: весьма важная отрасль учения. Он довольно успел в разрешении сложных задач, но я хочу, чтоб он шел дальше в алгебре.
Гражданская и военная архитектура: я хочу, чтоб он подробно изучил их.
История и государственные учреждения: он знает всеобщую историю, в особенности историю Германии, Англии и Франции. Но ему следует еще подробнее пройти историю; он может заниматься ею дома с учителем.
Теперь что я желаю, чтоб он изучил:
1. Логику и философию мышления (ph. of reasoning). 2. Опытную физику. 3. Несколько химии. 4. Философию и натуральную историю. 5. Естественное право, народное право, публичное и частное право в приложении к законодательству европейских народов. 6. Этику. 7. Политику».
Эту обширную программу Дашкова делит на пять семестров и потом, как всегда, исполняет ее в точности. Сын ее в 1779 году выдержал экзамен на магистра (Master of Arts); говорят, она его замучила. Из него действительно ничего не вышло; к тому же он и умер молодым, но виновато ли в этом ученье – мудрено сказать.
После экзамена Дашкова тотчас едет в Ирландию, царит в дублинском обществе, сочиняет церковную музыку, которую поют в часовне Магдалины при огромном стечении народа, желавшего, как она выражается, «послушать, как северные медведи компонируют». Вероятно, опыт удался, потому что вслед за тем она хлопочет, с Дэвидом Гарриком[79], об исполнении на сцене ее музыкальных сочинений и пишет своему сыну длинную инструкцию в роде наставлений Полония, о том, как ему следует путешествовать…
Из Англии она отправляется в Голландию; в Харлеме она приезжает к знакомому доктору и там встречает князя Орлова, уже женатого и в немилости. В тот же день Орлов приходит к ней, и притом во время обеда. Его посещение Дашковой «было столько же малоожидаемо, сколько малоприятно».
– Я пришел к вам не как неприятель, а как друг и союзник, – сказал Орлов, садясь в кресло.
Затем молчание с обеих сторон. Он пристально посмотрел на сына Дашковой и заметил:
– Ваш сын записан в кирасиры, а я шеф Кавалергардского полка; если вы желаете, я попрошу императрицу перевести его в мой полк, это ему даст повышение.
Дашкова поблагодарила за доброе намерение, но сказала, что не может воспользоваться предложением, потому что уже писала о его службе к князю Потемкину и не хочет без причины выступать против него.
– Что же тут для него неприятного? – спросил князь, почувствовавший укол. – Впрочем, располагайте мной; ваш сын сделает карьеру, трудно сыскать молодого человека красивее него.
Дашкова вспыхнула от досады, и разговор прекратился. Но при следующей встрече Орлов, обращаясь прямо к молодому Дашкову, сказал:
– Какая жалость, что меня не будет в Петербурге, когда вы приедете; я уверен, что вы замените теперешнего фаворита при первом появлении при дворе. Я с удовольствием занялся бы моей теперешней должностью – утешать отставных.
Вне себя от негодования Дашкова выслала сына из комнаты и сказала Орлову, что находит весьма неприличным, когда он говорит так с семнадцатилетним мальчиком и так компрометирует императрицу, в уважении к которой она его воспитывает; что касается фаворитов, Дашкова просила его вспомнить, что она никогда не признавала ни одного из них.
После этого они разъехались. Орлов отправился в Швейцарию, Дашкова – в Париж. Затем мы встречаем ее осматривающую французские крепости с сыном и с полковником Самойловым по особому дозволению маршала Бирона. Из Франции она едет в Италию и тут совершенно погружается в картины и статуи, занята камеями и антиками, покупает для подарка императрице картину Ангелики Кауфман, ездит к папе, к аббату Гальяни и, наконец, отправляется в Россию через Вену.
В Вене у нее случается горячий спор с Кауницем. Кауниц, у которого она обедала, назвал Петра I «политическим творцом России». Дашкова заметила ему, что это западный предрассудок. Кауниц не сдался. Дашкова – еще меньше. Она соглашалась, что Петр сделал для России чрезвычайно много, но находила, что материал был готов и рядом с гениальным употреблением он его бесчеловечно гнул и ломал.
– Если бы он в самом деле был великим государственным человеком, он сношениями с другими народами, торговлей, не торопясь, достигнул бы того, до чего дошел насилием и жестокостью. Дворянству и крепостным стало хуже от его необузданной страсти к нововведениям; у одних он отнял охраняющий суд, к которому они только и могли прибегать в случае притеснений; у других отнял все привилегии. И для чего всё это? Для того чтоб расчистить дорогу военному деспотизму, то есть самой худшей форме правления из всех существующих. Из одного тщеславия он так торопился обстроить Петербург, что сгубил тысячи работников в болотах. Он не только обязывал помещиков поставлять известное число крестьян, но заставлял их строить себе дома по его собственным планам, не спрашивая, нужны они им или нет. Одно из главнейших зданий – Адмиралтейство и доки, стоившие очень много, – поставлено на берегу реки, которую никакой труд человеческий не сделает судоходной не только для военных кораблей, но и для купеческих.