– Однако ж, – заметил Кауниц, – все же нельзя без умиления видеть монарха, который сам с топором в руке учится на корабельной верфи.
Неумолимая Дашкова и этого не пропустила.
– Ваше превосходительство, – ответила она, – верно, шутите. Кто может лучше вас знать, как дорого время для монарха и есть ли ему досуг заниматься каким-нибудь мастерством? Петр I имел средства выписать не только корабельщиков, но и адмиралов. Мне кажется, что, теряя время в Саардаме, работая топором и учась площадным голландским поговоркам и корабельным терминам, которыми он исказил русский язык, он просто забыл свой долг.
Я предвижу, как возвеселятся православные души московских славян при чтении этого спора; они должны непременно в Родительскую субботу помянуть блинами с постным маслом нашу княгиню!
Иосиф II был болен, он желал, чтоб Дашкова осталась еще несколько дней, но она получила от Фридриха II приглашение для себя и сына присутствовать на его маневрах. Она виделась, впрочем, с Иосифом II запросто в кабинете естественной истории.
Через неделю Дашкова на маневрах, где Фридрих учит 42 000 человек и куда он никогда не пускал женщин; но Дашкову пригласил отдельно. Сама принцесса заезжала за ней, довезла до места, где король хотел встретиться с княгиней, и просила ее выйти из кареты, говоря: «Милая княгиня, король хочет с вами здесь встретиться, но так как я не имею ни малейшего желания видеть этого старого ворчуна, то я поеду дальше». И Дашкова остается в невинном tete-a-tete с Фридрихом II, который берет с собой ее и сына на военную инспекцию провинций.
В июле 1782 года Дашкова возвратилась в Петербург. Императрица назначила ее президентом Академии наук. Дашкова сначала, кажется, в первый раз отроду, смешалась и хотела отказаться. Она написала резкое письмо к императрице и в двенадцать часов ночи поехала с ним к Потемкину. Потемкин был уже в постели, однако принял ее. Он прочитал письмо, изорвал его и бросил на пол, но, видя, что Дашкова сердится, сказал ей: «Тут есть перо и бумага, пишите, пожалуй, опять. Но только всё это вздор, зачем вы отказываетесь, императрица носится второй день с этой мыслью. В этом звании вы будете чаще видеться с ней; а дело-то в том, сказать по правде, что она со скуки пропадает, постоянно окруженная дураками».
Красноречие Потемкина победило Дашкову; она едет в Сенат присягать на новую должность и с той минуты становится президентом consomme[80]. Она просит знаменитого старца Эйлера ввести ее в конференц-залу академии; ей хотелось под эгидой науки явиться перед академиками. Она представилась им не молча, как вообще русские президенты, а с речью, после которой, видя, что первое место возле президента занято Штелином, она обернулась к Эйлеру и сказала: «Сядьте где угодно; каждое место, занятое вами, будет первое».
Потом она с обычной деятельностью своей принимается за искоренение злоупотреблений, то есть краж; увеличивает число воспитанников, улучшает типографию и, наконец, предлагает императрице основание Российской академии. Екатерина назначает ее президентом и в новой академии. Дашкова опять произносит речь. «Вам известны, господа, – говорит она между прочим, – богатство и обилие нашего языка. Переведенное на него мощное красноречие Цицерона, мерное величие Вергилия, увлекательная прелесть Демосфена и легкий язык Овидия не теряют ничего из своих красот… Но нам недостает точных правил, пределы и значения слов не определены, в наш язык взошло много иностранных оборотов». А потому она предлагает работать над грамматикой и над русским академическим словарем. Она сама собирается делить труды академиков и действительно принимается за словарь.
Казалось, императрица была довольна ею. Деятельность Дашковой в это время поразительна. Она предпринимает издание специальных географических карт разных губерний, издает периодическое обозрение «Собеседник любителей российского слова», в котором участвуют сама императрица, Фонвизин, Державин и пр. Ее отношения с императрицей становятся явным образом лучше. Между ними снова завязывается переписка; переписка идет об издаваемом ими обозрении, о разных литературных предметах. Письма эти, имеющие мало общего интереса, чрезвычайно резко показывают, насколько хороший тон, образованность, человечность понизились в Зимнем дворце. Дашкова не отдает приказы, не командует записками, не держится в условных формах, не боится шутки; она уверена в себе, и императрица часто уступает умной женщине. Прусско-гатчинский тон, приведенный Николаем в канцелярскую форму, заменил грубой безграмотностью мягкость образованного языка.