Существование Дашковой было сломано. Одно утешение оставалось у нее – это ее дитя, ее подруга, ее ирландская дочь, – но она собиралась домой. Зачем ехала она, этого я не понимаю. Трудно удержаться от чувства досады, видя, как ненужно госпожа Уилмот покидает Дашкову для своих ирландских родных, которых роль в ее жизни чрезвычайно ограничена и с которыми ей должно было быть очень скучно.
Дашкова, испуганная своим одиночеством, хочет ехать с ней в Ирландию – окончить существование, «которое не имеет больше потомства и должно иссякнуть». Уилмот уговаривает ее не ездить; обещает ей приехать опять; старухе тяжело. Мэри, щадя ее, уезжает тайком, но, задержанная в Петербурге отъездом корабля и невероятно глупыми мерами полиции, принятыми против англичан по поводу тогда объявленной войны, она решается снова поехать на несколько месяцев в Москву; образ старушки со слезами на глазах раздирает ей сердце, она пишет ей о своем намерении.
Радости, благодарности Дашковой нет меры… Но как же торжествовать ей эту новость? Она посылает в тюрьму выпустить пять человек, сидящих за долги, и поручает им отслужить молебен.
Но горесть разлуки была только отдалена; упорная Мэри настояла на своем и все-таки уехала. Удрученная горем Дашкова, простившись со своим другом, слегла в постель. Ночью госпожа Уилмот еще раз тихо вошла в ее спальню. Княгиня, проплакавшая целый день, заснула. «Выражение ее лица было детски покойно; я тихо поцеловала ее и удалилась». Они не видались больше.
Полная пустота, в которой изредка мелькали эти скучные «тени», покрытые звездами и пудрой, все больше и больше дряхлевшие, окружила последние дни нашей княгини. Ее мысли обращены к молодой девушке с грустью и мечтательной нежностью, от которой становится больно и тяжело; как-то ясно чувствуется, что этой грусти не будет больше утешения. «Что я скажу вам, ту beloved child, – пишет она 25 октября 1809 года, – что бы не огорчило вас? Я печальна, очень печальна, слезы текут из глаз моих, и я никак не могу привыкнуть к нашей разлуке. Я построила несколько мостов, насажала несколько сот деревьев, говорят, что удачно; меня всё это рассеивает на минуту, но горесть моя снова возвращается».
Октября 29-го она пишет: «И как всё переменилось после вас в Троицком. Театр закрыт, не было ни одного представления, фортепьяны молчат, и даже горничные не поют. Но зачем я говорю это вам, вы окружены родными, счастливы, довольны…»
Она пишет ей еще несколько строк 6 ноября и оканчивает свое письмо английским «God bless you!». Знала ли Мэри, что благословение это было сделано умирающей рукой? Меньше чем через два месяца, 4 января 1810 года, не стало княгини Екатерины Романовны.
За пять лет до своей смерти, 27 октября 1805 года, она так заключила свои «Записки»: «С честным сердцем и чистыми намерениями мне пришлось вынести много бедствий; я сломилась бы под ними, если б моя совесть не была чиста… Теперь я гляжу без страха и беспокойства на приближающееся разрушение мое[88]».
Какая женщина! Какое сильное и богатое существование!
Клод Карломан Рюльер
История и анекдоты революции в России в 1762 году
Клод Карломан Рюльер (1735–1791) – дипломат, писатель и историк, член Французской академии.
В 1760 году в качестве секретаря посольства сопровождал французского посланника, барона Бретейля, в Санкт-Петербург, где пробыл пятнадцать месяцев, пришедшихся на время короткого царствования Петра III, переворота 1762 года и восшествия на престол Екатерины II. По возвращении в Париж написал книгу «История и анекдоты революции в России в 1762 году», которую читал в парижских салонах, в России же она была запрещена. Екатерина II просила Рюльера не издавать рукопись до ее смерти; книга вышла в Париже в 1797 году.
Княгиня Дашкова также прочла эту «маленькую книжечку, наполненную большой ложью». Ее замечания о фактических ошибках, допущенных Рюльером, сохранились в архиве Воронцовых.
История и анекдоты революции в России в 1762 году
Я был свидетелем революции, низложившей с российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку. Я видел, как сия государыня, убежав тайно из дворца, в тот же день овладела жизнью и царством своего мужа. Мне были известны все лица сей ужасной сцены, где перед лицом опасности развернулись все силы смелости и дарований, и, не принимая никакого личного участия в сем происшествии, путешествуя, чтобы познать различные образы правления, я почитал себя счастливым, что имел пред глазами одно из тех редких происшествий, которые выявляют народный характер и возводят дотоле неизвестных людей. В повествовании моем найдутся некоторые анекдоты, не соответствующие важности предмета, но я и не думаю рассказывать одинаковым языком о любовных хитростях молодых женщин и о государственном возмущении. Трагический автор повествует с одинаковою важностью о великих происшествиях и живописует натуру во всем ее совершенстве. Мой предмет – другого рода, и картина великих происшествий будет снята с подлинной натуры.