– Вы не взяли с собой ваших детей, – разъяснила императрица, – а я не желаю, чтобы вы у меня скучали без них.
Поняв, в чем дело, я горячо изъявила императрице мою благодарность.
У меня не было дома в Петербурге; не желая тратить деньги на наем дома, чтобы иметь возможность давать побольше средств своему сыну, я решила остаться на даче до последней возможности. Однажды императрица спросила меня, всё ли я живу у себя на даче. На мой утвердительный ответ она возразила, что я рискую своим здоровьем, оставаясь поздней осенью в доме, сильно пострадавшем во время наводнения еще до моего возвращения из-за границы; и даже рискуя меня рассердить[36], она все-таки скажет, что мое болото неминуемо ухудшит мои ревматизмы, и если бы она не решила предоставить мне самой выбор дома, то купила бы для меня дом герцогини Курляндской.
– Пожалуйста, – добавила она, – осмотрите его, и, если он вам подойдет, я велю его купить для вас.
Я поблагодарила императрицу и обещала в течение недели осмотреть несколько домов, не изъявляя желания их купить, дабы не набавили цену. Я действительно осмотрела дом герцогини и госпожи Нелединской. Первый был больше, на красивой улице, и меблировка его была богатая и изысканная; он стоил 68 тысяч рублей; второй был на Мойке, и мебель была попроще; цена его была 40 тысяч. Я остановилась на втором и, сообщив госпоже Нелединской, что я имею намерение его купить, сказала, что через неделю дам решительный ответ, и попросила ее сделать инвентарь мебели, выразив надежду, что она продаст мне всю без исключения мебель, находящуюся в доме. Она мне это обещала. Через неделю я вернулась и, к своему удивлению, увидела, что госпожа Нелединская уже выехала и увезла почти всю мебель. Я спросила у единственного лакея, оставшегося в доме, инвентарь мебели. Он ответил, что его нет. Я была возмущена этим поступком, на который я не считала Нелединскую способной, и, узнав от князя Голицына, жившего напротив, что она всю неделю употребила на перевозку мебели в нанятый ею дом, я смирилась с этой неприятностью и решила нести последствия своего добродушия и доверчивости. Не оглашая дела, я велела сказать этой барыне, что не считаю себя обязанной купить ее дом, так как она не сдержала своего слова, и решила нанять его за 4000 рублей, то есть за такую сумму, которую она не могла никогда рассчитывать получить за него. Впрочем, я намеревалась просить императрицу, через князя Потемкина, чтобы она вместо покупки дома оказала мне другую милость: сделала фрейлиной дочь моей сестры Полянской, что составляло самое горячее желание моей сестры, в особенности с тех пор, как одна особа, обещавшая это устроить, воспользовалась своим влиянием для того, чтобы добиться этой чести для одной из своих невесток.
Императрица при следующем свидании спросила меня, выбрала ли я себе дом.
– Я наняла дом, – ответила я.
– Почему же вы не желаете его купить? – спросила государыня.
– Потому что выбор дома так же серьезен, как и выбор мужа, и надо над этим хорошенько подумать, – сказала я, смеясь.
Эта маленькая сделка доставила мне некоторое внутреннее удовлетворение, хотя меня и осаждали вопросами, почему я не купила дома, так как всем уже стало известно, что Кабинет получил приказание заплатить стоимость любого дома, который я пожелаю купить. Одно лицо, которое я не хочу назвать, сказало мне однажды в дружеском разговоре: «Откладывая получение дома, вы, может быть, будете обойдены двором, подобно тому, как вас обошла Нелединская. Мало кто знает ваши мотивы, и еще менее кто умеет их понять».
В ответ я рассказала один анекдот про немецкого барона, у которого была страсть говорить по-французски, несмотря на то, что он очень плохо знал этот язык; когда ему говорили, что его трудно понять, он неизменно отвечал: «Не все ли мне равно? Я сам себя отлично понимаю». Это был мой всегдашний ответ на подобные речи, которые были тем более несносны, что иногда заключали в себе претензию на тонкую иронию.
Вскоре я переехала в город и, присмотревшись поближе к дому Нелединской, увидела, что ничего не потеряла, не купив его. Жизнь моя текла тихо и покойно. Князь Потемкин обещал мне исполнить мое желание насчет моей племянницы Полянской и просил меня не медлить с покупкой дома, так как императрица, пожалуй, подумает, что я не предполагаю жить в Петербурге. Я тогда осмотрела дом покойного придворного банкира Фридрикса и условилась с его вдовой насчет цены, которая, включая все накладные расходы по его продаже, не превышала 30 тысяч рублей. Я попросила у императрицы разрешение его купить, на что она мне ответила, что давно уже повелела Кабинету заплатить стоимость дома, который я пожелаю купить, и, выразив свое удивление, что я не сделала лучшего выбора, спросила, почему я не хочу купить дом герцогини Курляндской. Опасаясь, что моя деликатность покажется императрице неуместным жеманством, я сказала, что дом Фридрикса стоит на Английской набережной, где я родилась, а так как ее величество своим милостивым отношением ко мне заставляет меня любить день моего рождения и считать его самым счастливым днем моей жизни, то мне и хотелось бы иметь дом на этой улице. В этом случае я действительно стала жертвой своей деликатности, так как в купленном мною доме не было вовсе мебели; хотя я и сделала императрице экономию в 30 тысяч, но ни слова не сказала о том, что мне приходится покупать всю обстановку; я выбрала простую, но хорошенькую мебель, и только необходимое количество ее; и то долг мой увеличился на три тысячи рублей. Но так как я не первый и не последний раз была жертвой своего бескорыстия, я решила смириться с этим и никому ничего не сказала.
36
Эти слова относились к одному из ее писем, адресованных мне в апреле 1762 года, когда я схватила насморк и лихорадку, завязнув в еще неосушенном грунте.