На следующий день, в воскресенье, ко мне явились с самого утра все профессора и служащие академии. Я объявила им, что на следующий день буду в академии, и что если кому-нибудь понадобится видеть меня по делу, я прошу приходить в какой им удобнее час и входить в мою комнату без доклада. Вечером я занялась чтением рапортов и постаралась освоиться немного с лабиринтом, в который мне приходилось вступать с твердым убеждением, что каждая моя ошибка станет известна всем и подвергнется жестокой критике.
Я постаралась также запомнить имена главных хранителей и на следующий день, перед тем как ехать в академию, сделала визит великому Эйлеру. Я называю его великим потому, что он бесспорно самый замечательный математик и геометр наших дней; кроме того, он был знаком со всеми науками, отличался трудолюбием и, даже потеряв зрение, продолжал производить исследования и делать открытия. Он диктовал свои произведения мужу своей внучки, Фуссу, и оставил после себя материалы для «Комментариев», издаваемых академией, на несколько лет. Он, как и все, был недоволен порядками в академии, никогда не ездил туда и вмешивался в ее дела исключительно в тех случаях, когда Домашнев придумывал какой-нибудь особенно вредный проект; тогда он подписывался, в числе других, под протестом и иногда лично писал императрице. Обещая не беспокоить его впоследствии, я просила его поехать со мной в академию в этот единственный раз, так как мне хотелось, чтобы он меня ввел в первую ученую конференцию под моим председательством. Он был очень польщен моим вниманием к нему. Мы были с ним знакомы уже давно, и я беру на себя смелость утверждать, что, будучи еще очень молодой, за пятнадцать лет до моего назначения в академию, я уже пользовалась его расположением и уважением.
Он сел в мою карету; я пригласила с собой его сына, непременного секретаря академической конференции, и его внука, Фусса, чтобы вести знаменитого слепца. Войдя в залу, где были собраны все профессора и адъюнкты, я сказала им, что просила Эйлера ввести меня в заседание, так как, несмотря на собственное невежество, считаю, что подобным поступком самым торжественным образом свидетельствую о своем глубоком уважении к науке и просвещению. Я сказала эти несколько слов стоя и заметила, что Штелин, профессор аллегории, имевший чин действительного статского советника[38], соответствующий чину генерал-майора, намеревался сесть рядом с директорским креслом и, следовательно, опираясь на свой чин, полученный Бог весть за что, играть первую роль после меня. Тогда я обратилась к Эйлеру и попросила его сесть на любое место, ибо какое бы место он ни избрал, оно станет первым с той минуты, как он его займет. Не только сын и внук, но и все профессора, питавшие глубокое уважение к почтенному старцу, с величайшей радостью услышали мои слова, и на глазах их навернулись слезы.
Из залы заседаний я пошла в канцелярию, где ведались все денежные дела академии. Тут были и заведующие отделами; я им сказала, что в публике распространено мнение, что при прежнем директоре было много злоупотреблений, так что академия не только не обладала капиталом для чрезвычайных расходов, но была обременена многими долгами; следовательно, мы были обязаны совместно исправить эти беспорядки и пользоваться самым простым и быстрым средством к тому, то есть бережно хранить всё имущество академии, не расхищая и не портя его; твердо решив сама не пользоваться ничем от академии, я объявила, что не позволю это делать и моим подчиненным, вследствие чего благоразумнее всего будет каждому воздерживаться от пользования имуществом академии, и всех следующих этому принципу я найду возможным вознаградить за их усердие и увеличить их жалованье. «Комментарии», печатавшиеся сперва в двух томах in quarto ежегодно, впоследствии появлялись только в одном томе, а затем и вовсе перестали печататься за неимением шрифтов; в типографии царил полный беспорядок, и она была очень скудно оборудована. Я ее быстро привела в прекрасный вид; достала отличные шрифты и выпустила два тома «Комментариев», в которых большая часть статей принадлежала Эйлеру.
Князь Вяземский, генерал-прокурор Сената, спросил императрицу, следует ли ему привести меня к присяге, как всех лиц, вступающих в административную должность. Императрица ответила:
– Конечно, я ведь не тайно назначила ее директором; правда, я не нуждаюсь в новых подтверждениях ее верности мне и отечеству, но мне эта церемония доставит удовольствие, так как торжественно и публично подтвердит ее назначение.
38
Он получил этот чин при Петре III, и можно смело сказать, что как его научные знания, так и чин, и он сам были действительно только аллегорией.