На следующий день, вечером, я по обыкновению поехала к императрице провести вечер с ней в интимном кружке. Когда императрица вошла, ее лицо выражало сильное неудовольствие. Подходя к ней, я спросила, как она себя чувствует.
– Очень хорошо, – ответила она, – но что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти?
– Я, ваше величество? Нет, вы не можете этого думать.
– Знаете ли, – возразила императрица, – что это произведение будет сожжено палачом?
Я ясно прочла на ее лице, что эта последняя фраза была ей внушена кем-то и что эта идея была чужда ее уму и сердцу.
– Мне это безразлично, ваше величество, так как мне не придется краснеть по этому случаю. Но, ради Бога, прежде чем совершить поступок, столь мало гармонирующий со всем тем, что вы делаете и говорите, прочтите пьесу и вы увидите, что ее развязка удовлетворит вас и всех приверженцев монархического образа правления; но, главным образом, примите во внимание, ваше величество, что хотя я и защищаю это произведение, не являюсь ни его автором, ни лицом, заинтересованным в его распространении.
Я сказала эти последние слова достаточно выразительно, чтобы этот разговор окончился; императрица села играть; я сделала то же самое.
Через день я поехала к императрице с обычным докладом, твердо решив, что, если она не позовет меня как всегда в комнату бриллиантов[50], я не буду больше ездить к ней по утрам и, не откладывая, подам прошение об отставке.
Самойлов, выходя от императрицы, шепнул мне: «Императрица сейчас выйдет; будьте покойны; она на вас не сердится». Я ответила ему громко, чтобы меня слышали все присутствующие:
– Мне нечего волноваться, так как я ничего дурного не сделала. Мне было бы досадно за императрицу, если бы она питала несправедливые чувства ко мне; впрочем, я ведь не впервые переношу несправедливости.
Императрица вскоре появилась и, дав присутствующим поцеловать руку, сказала мне: «Пойдем со мной, княгиня». Надеюсь, что читатели этих записок поверят мне, что это приглашение доставило мне огромное удовольствие – не столько за себя, сколько за императрицу, так как я с грустью должна была сознаться, что моя отставка и отъезд из Петербурга не послужили бы к ее чести. Надеюсь также, что мне не припишут тщеславие, которым я никогда не грешила.
Словом, я была очень рада, что императрица не заставила меня окончательно порвать с ней, и как только переступила порог, я попросила ее дать мне поцеловать руку и забыть всё происшедшее за последние дни. Императрица начала было: «Но в самом деле, княгиня…», но я ее прервала, сказав, что черная кошка проскочила между нами и не следует ее звать назад. Императрица, смеясь, заговорила о другом; я сама была очень весела и за обедом заставила ее хохотать.
Война со Швецией закончилась миром, подписанным в августе 1790 года. Можно было надеяться на заключение весьма славного для нас мира и с Турцией. Все радовались в Петербурге. Вскоре действительно был подписан мир, достойный высоких подвигов нашей армии, беззаветного патриотизма некоторых генералов и офицеров. Никакие интриги французов не могли впоследствии подвинуть Турцию на новую войну с Россией; она ее боялась. Мне хотелось увидеться с братом, пожить в моем любимом имении и совсем удалиться со службы и от жизни в туманной столице, но я не хотела покидать Петербург, не заплатив долгов дочери. У меня был еще свой долг в банке в 32 000 рублей, которым я ликвидировала свои заграничные долги[51]; мечтая о спокойной деревенской жизни, я решила продать свой петербургский дом и расстаться со столицей, покончив со всеми долгами, и тем приобрести спокойствие духа.
Щербинин подарил своей жене и своей двоюродной сестре, госпоже В., по большому имению. Его мать и сестры просили учредить опеку над остальными имениями Щербинина, может быть, в надежде, что вышеозначенные дарственные записи будут объявлены недействительными. Он сам мог бы расстроить опеку, так как закон об опеке над лицами, признанными неспособными к управлению своими имениями, так ясно соблюдает интересы владельца имений, что ему стоит только здраво ответить на некоторые вопросы, чтобы родным его было отказано в их просьбе учредить опеку. Однако Щербинин этого не сделал, и его мать и сестры даже убедили его, что они для его же блага предприняли этот шаг. Когда я освободила свою дочь, поручившись за нее, и отправила ее в Аахен, я велела принести себе векселя, подписанные ею; среди них я нашла счета, подписанные не только ею, но и ее мужем, и судя по товарам, перечисленным в них, они очевидно были использованы самим Щербининым. Я не признала эти счета, не желая сознательно давать себя дурачить. Поэтому я снеслась с опекунами Щербинина и от них узнала, что он подарил своей жене прекрасное имение, причем дарственная запись была составлена с соблюдением всех требований закона. Я и сказала им, чтобы они обратились в Сенат, который один мог утвердить ее или признать недействительной и, рассмотрев представленные счета, решить, которые из них я должна заплатить полностью, а какие они признают подлежащими уплате одним Щербининым или нами обоими.
50
В этой комнате были выставлены большая и малая бриллиантовые короны и все бриллианты. Когда императрица видела меня среди придворных в своей уборной, она всегда звала в эту комнату, где мы оставались с ней вдвоем и свободно разговаривали, пока ее причесывали.