Как бы там ни было, но при чем тут все-таки Любовь?
Любви не существует.
Это становится очевидным после типового опроса[174], начинающегося традиционным:
— Сколько лет этой девице?
a) От 20 до 26 лет.
— Подумать только… еще немного, и ты начнешь совращать малолетних! Седина в бороду — бес в ребро! Так недолго докатиться до школьниц! Неужели ты не понимаешь, как это смешно выглядит? В крайнем случае я могла бы понять, если бы ты влюбился в женщину, настоящую женщину… но в девчонку? Двадцать лет — это, конечно, прелестно… Мне тоже когда-то было двадцать… Сообщи мне, пожалуйста, через десять лет, как идут твои дела… Ты только подумай, что будет через десять лет! Ей исполнится всего тридцать, а тебе-то уже стукнет пятьдесят пять! И тогда она просто бросит тебя, как ты это собираешься сделать со мной!
б) От 27 до 33 лет.
— Она боится остаться на бобах, это ясно как божий день! Ты, словно мальчишка, попался на удочку! Всем известно, что после 28 лет женщина идет ва-банк! А ты, как дитя малое… ничего не видишь дальше собственного носа! Для нее главное — это совершенно ясно — подцепить себе мужа… А на тебя ей наплевать!..
в) От 34 до 40 лет.
— Честное слово, я просто тебя не понимаю! В крайнем случае я могла бы допустить, если бы ты потерял голову из-за двадцатилетней девчонки… Но эта!.. Ты представляешь себе, что ты будешь делать через пять лет? И неужели весь сыр-бор разгорелся только потому, что у нее грудь повыше моей? Но ведь ей не пришлось надрываться с малышами! Через пять лет — да что там через пять лет! — посмотрим, что ты запоешь через два года… Да, знаешь, между прочим, еще вчера мне в троллейбусе сказали: «Извините, мадемуазель!»[175]
Конечно, тут нет и намека на любовь — один только голый расчет этих «тварей», которые как пиявки присосались к чужому мужу и всеми силами стараются оторвать его от жены. Если моя откровенность и красноречие («Я полюбил… ты должна это понять… Ведь я не первый, с кем это случилось?») смогут убедить Терезу в моих чувствах к другой, она тут же воскликнет:
— Ну знаешь, черт возьми, в жизни существует не только любовь (или: «не только это», где «это» — животные инстинкты). Вы, мужчины, все на один лад! У вас одно на уме. (Заметьте, когда моя любовь была обращена к ней, она вовсе не расценивалась подобным образом.) Вам бы только переспать!.. Больше вас ничего не интересует! А то, что женщина из последних сил выбивается, создает вам домашний уют, воспитывает ваших детей, занимается домом, целыми днями торчит на кухне, мучается с прислугой — на это вам наплевать![176]
Таким образом, мы очутились в центре одного из самых порочных кругов. Когда вы отнимаете любовь у женщины, вы говорите ей о своей нежности, привязанности, уважении. («У меня к тебе самые нежные чувства, самое глубокое уважение», — почему-то эти слова всегда приходят вместе на язык.) Ясно, что все это ничего не стоит. Хотя в день свадьбы или накануне его она сама говорила вам (и тогда это звучало так нежно): «Ведь существует не только любовь… Любовь может пройти… Все на свете проходит… Но есть вещи, которые остаются: нежность, привязанность, забота, взаимное уважение…»
Может быть, свет перевернулся? Или эти истины обернулись ложью? Сегодня они не стоят и ломаного гроша, котируется только любовь. Ваша нежность? Кому она нужна. Что до уважения… «Тебе, наверное, кажется, что ты разговариваешь со своей матерью?»
Если у вас остается к женщине только любовь, она скоро начнет жаловаться, что для вас ничего не существует, кроме «этого самого», кроме удовлетворения своих животных потребностей, и что вы ей «не оказываете тех маленьких знаков внимания, которые так много значат».
— А ведь я так нетребовательна… Чуточку тепла, нежности (эти слова тоже почему-то слетают с языка вместе)… Но нет ничего… Ничего, кроме «этого»!
Из всего сказанного можно было бы сделать следующий общий вывод:
То, что вы даете, — пустяк.
То, что вы отнимаете, — все.
Именно те минуты, которые я выкраивал для себя ценою хитроумных комбинаций, достойных Макиавелли, были особенно дороги Терезе. «Ведь я просила такую малость: только провести вместе эту субботу». Именно эту субботу, а не прошлую и не будущую. То же происходит и с географическими пунктами. За двадцать лет нашей супружеской жизни я лишь раз побывал на Лазурном берегу без Терезы; но, как выяснилось, именно тогда ей хотелось быть там со мной.
174
Само собой разумеется, что я исхожу не только из собственного опыта: его было бы недостаточно. Я опираюсь на множество случаев, с которыми мне довелось так или иначе столкнуться в жизни. Я не знаю, можно ли доверять каждой букве, вернее, каждой цифре статистических данных, публикуемых Институтом общественного мнения, согласно которым в каждой третьей семье — разлад. У меня есть свои собственные данные: страхование жизни — это своего рода исповедальня, которая дает возможность не хуже кабинета адвоката или врача определить цену счастья — этого самого непрочного из всех человеческих начинаний.
176
Во время наших супружеских сцен Тереза всегда говорит обо мне во множественном числе. Это множественное число, так легко слетающее с ее губ, вызывает бурю негодования, если к нему прибегну я. Не дай бог мне произнести: «Вы, женщины…» Если же я вдруг скажу: «Я самый обыкновенный мужчина… И поступаю, как миллионы других мужчин…», я пропал. «Ах, теперь ты ссылаешься на других! Но о них вообще лучше помолчать!» Она и выбрала-то меня, потому что я был не такой, как другие. Ей казалось, что жизнь столкнула ее с редким исключением, «с тем, кто не похож на других». Такими видят все жены своих избранников до того дня, когда они начинают говорить о них во множественном числе.