Нас или два спустя кому-то из нас пришло в голову:
– Коллеги! А директор?
Мы заглянули в щелку. Директор, совершенно усмиренный, сидел в глубоком вольтеровском кресле и внимательно читал толстенный "Вестник Европы". Впрочем, иногда он вставал, потягивался, подходил к окну, смотрел в него, покачивал головой, пожимал плечами, двусмысленно ухмылялся и снова возвращался в кресло.
Потом оттуда раздался стук.
– Молодые люди, я есть хочу… Арестованных обычно кормят! – жалобно сказал директор через дверь.
Возникло некоторое замешательство, из которого, однако, был найден выход. Мы выбрали самую эффектную из наших барышень, Лялю И. Вдвоем с другой девушкой они сбегали в ближайшую кондитерскую, купили печенья, пирожных. У гимназической швейцарихи был добыт чайник; стаканы имелись в шкафчике возле канцелярии: педагоги любили и в мирные дни побаловаться чайком. "Brzuszek pogrzaе" [36] – как говорят поляки. С подносом в руках наши "belles chocolati res" [37] вступили в директорский кабинет.
Действительный статский советник очень внимательно посмотрел на них, снял очки, протер их платочком и поглядел вторично.
– Ну – вот… Это совсем другое дело! – с явным удовлетворением произнес он. – Теперь, юные тюремщицы, можете даже не запирать меня. Зачем же мне отсюда уходить?
Спустя некоторое время Ляля И. вызвала туда кого-то из нас. Директор, веселый, довольный, предлагал мировую.
– Вы меня убедили, – сказал он. – Нет, не в ваших… м-м-м… методах! В разумности ваших конечных целей… Не вижу для вас никакой надобности тратить силы – такие прелестные силы! – на задержание одного спокойного старичка в этих стенах. Если вы меня выпустите, я пойду домой… Я – капитулировал, черт с вами!
Только найдите способ держать моих педагогов в курсе событий: они-то не должны же бегать поминутно в гимназию, чтобы устанавливать – школа она или все еще штаб?..
Это все было уже давно предусмотрено, и мы его отпустили. На нас надвигались другие хлопоты и волнения.
Так, например, буквально только что, и в непосредственной близости от "штаба", милиция, в свою очередь, арестовала нашего "управца" Дебеле и увела его в неопределенном направлении.
Прибежал кто-то из наших "курьеров" – добровольцев-младшеклассников – и рассказал, как это случилось. На углу Пантелеймоновской собрался небольшой митинг. Агитаторы василеостровцев действовали энергично. Выяснилось, что они проникают в казармы питерских полков, призывают и солдат демонстрировать со школой. Один из них завел споры на эту тему у фонарного столба возле самого училища Штиглица, насупротив 11-й гимназии. Проходивший мимо Дебеле вмешался в дело. Чтобы овладеть вниманием толпы, он вскарабкался на фонарный столб и с этой трибуны стал возражать вообще против всяких манифестаций.
Все это происходило не на Выборгской, не за Нарвскими воротами, а в самом центре города. Здесь сочувствие слушателей оказалось не на стороне Дебеле. "А, что с ним разговаривать! Он, видно, сам – из пораженцев! – крикнул кто-то. – Милиция, чего смотрите? Может быть, это – шпион! Сведите его, куда следует…"
Дебеле совлекли со столба и потащили…
Возник переполох: как теперь быть? Тревожно, конечно, но… Отвлекаться от прямого дела даже ради таких происшествий было недопустимо: нас ожидали свершения чрезвычайные…
Кому-то поручили выяснить "это недоразумение", а мы – столпы Управы – двинулись по разным маршрутам – приглашать властителей дум столицы заняться нашими трудностями.
Ивану Савичу, Льву Рубиновичу, Севе Черкесову, Синеоко и мне выпало на долю сначала посетить в его министерстве на Фонтанке министра путей сообщения Н. В. Некрасова. Некрасов был левым кадетом; мы точно учитывали, что любой левый лучше, чем правый, на наших митингах и собраниях. Потом надлежало изловить министра народного, просвещения Мануйлова – этот не обладал никакими особыми достоинствами с точки зрения митинговой – средний профессор-либерал! – но был как-никак нашим министром. И, наконец, – добраться до "самого". До Александра Федоровича! До Керенского… В его согласии прибыть к нам мы далеко не были уверены – слишком уж важная персона, – но поручение досягнуть до него у нас было.
"Справились у швейцара, доложились дежурному чиновнику, а тот привел их в приемную директора департамента общих дел. Пришлось ждать долго…"
Нет, это – не про нас! Это – за много лет до нас – по коридорам того же огромного казенного здания на Фонтанке, 117, бродили в поисках службы только что окончивший Путейский институт Тема Карташев – он же инженер Михайловский и писатель Гарин – и его друг Володька Шуман.
Теперь мы тоже шли по бесконечным переходам, устланным ковровыми дорожками. В коридорах было пусто и прохладно. Кое-где в открытые двери были видны кабинеты, тоже пустые и прохладные. Нас, покашливая, вел старичок-служитель – и он был пустым и прохладным. "Так – прямо вас к самому министру? – задумчиво переспросил он нас. – А, скажем, к его превосходительству господину Войновскому, товарищу министра, – не желаете? Ну-с, вам виднее-с…"
"Ждать долго" нам не пришлось: министр явно скучал в полном безлюдье и безделье. Кабинет министра был необозримо громаден. Стол в кабинете был так обширен, что, как шепнул мне на ходу Лева Рубинович, было "странно видеть столь просторную площадь без надлежащей полицейской охраны. До революции-то в середине стола небось – городовой стоял!"
Член Государственной думы от Томской губернии Николай Виссарионович Некрасов, сам путеец, очень благообразной внешности, очень приятно одетый человек – лет тридцати пяти, но уже давно профессор, – благовоспитанно поднялся нам навстречу из-за этого стола. И тут выяснилось, что все-таки мы еще – мальчишки. Возглавляя нашу делегацию, впереди нас, опираясь на палку, резко хромая на своем протезе, шел Савич Иван, сын банкира и домовладельца, юноша запоминающегося вида, тоже прекрасно воспитанный, но – все-таки – юнец. По-видимому, он разволновался перед лицом предержащей власти. Прямо по дорожке, насупив густые, черные брови, он подошел к столу – решительно, твердо, слишком уверенно.
– Здравствуйте, товарищи! – сделал общий приветственный жест Некрасов. – Чем могу служить? Что случилось?
– Дебеле арестован! – вдруг свирепо и непреклонно бросил ему в лицо Савич.
Приятная физиономия кадетского министра на секунду дрогнула:
– Так… Значит – Дебеле арестован? Это возмутительно! Но не могли ли бы вы мне все же сообщить: кто он такой, этот Дебеле?
…Нет, после переговоров Николай Виссарионович Некрасов под всяческими предлогами уклонился от участия в, наших делах:
– Простите, коллеги, но мне представляется, что в данный момент я не та фигура, какая вам нужна. Я – кадет.
– Левый, – ловко вставил Лева Рубинович.
– Левый, правый… Разница не всем заметна… да и не столь уж велика… Мой совет ангажировать кого-либо более… бесспорного. Ну, если не Александра Федоровича, то, может быть, Савинкова?.. Вот это – звезды первой величины. Они подойдут для – как вы сказали? – "концерта-митинга"?.. В первый раз такое слышу!.. Что-то, простите меня, вроде "шантан-парламент", разве не так?
Когда мы вышли на солнечную, весело пахнущую грязной водой и конским навозом Фонтанку, Лева Рубинович толкнул меня локтем.
– Как ты думаешь, Лева, – спросил он доверительно, – кроме нас кто-нибудь был у него сегодня на приеме?.. Ты знаешь, что: ничего, по-моему, у них не выйдет, у этого Временного, а?
…От Некрасова мы поехали в Мариинский дворец: нам стало известно, что в тот день и час там будет заседать Совет министров. Мы решили, что нет более удобного случая, чтобы понудить министров и комиссаров выполнить наши постановления. И ведь – не ошиблись!