Совсем нет слов, чтоб выразить, как это круто.
Первей всего, все твердят маме, какая она здоровская мама. И все твердят, какой Рубен здоровский учитель.
А потом говорят, какой я здоровский ребенок, а я отвечаю: «Не-а. Не очень-то это так».
Любой, говорю я, мог бы до такого додуматься. Это ж так просто. Иногда думаю: «И как оно сработало?» Просто диву даешься. А в другой раз думаю: «А как оно могло бы не сработать?» Это так просто.
Если по правде, может, получилось все из-за свойства людей верить в окружающих. Спорить могу, именно до этого свойства никто до сих пор и не добирался.
А знаете, что? Если кому охота убеждать меня, какой я великолепный и особый, пусть говорят.
От этого маме с Рубеном становится радостней.
Глава 27
Арлин
– Мам, ты записываешь?
Арлин не только записывала, но и вела счет, сколько раз он спросил.
– Да, Тревор, как я тебе уже шесть раз говорила. – Только в ее словах не было ни сердитости, ни подлинного раздражения. Она понимала.
– Мам, думаю, нам надо еще чипсов.
Арлин вздохнула. В обычное время она велела бы ему подняться и самому принести чипсов, руки-то не отсохли. Но тут была бабушка сына, из самого Редланса[42] прикатившая, чтобы разделить великую радость. А еще Джо с Лореттой, и Бонни, и сестра Рики, Эвелин, тетка Тревора. Мог бы и Рубен приехать, хоть пока и не появился. И то был ни с чем не сравнимый, особенный миг для мальчика, одного его, Тревора, миг, так что Арлин не могла не понимать, как не хочется ему хоть минутку пропустить из передачи. Пусть она и записывается на пленку. Пусть Крис и обещал ему студийную запись сюжета программы. Пусть этот самый сюжет еще и не начался, а все в бесконечно нервном предвкушении пялились на экран, где велся рассказ о реформе социального обеспечения, который в любой другой вечер заставил бы их зевать до слез.
Она принесла из кухни новый пакет чипсов, и передача прервалась на рекламу. Арлин отмахнула в сторону свесившиеся рядами нитки воздушных шариков, мешавшие пробраться среди тел к видеомагнитофону.
– Не выключай! – заорал Тревор так, что все вздрогнули.
– Ты хочешь смотреть рекламу?
– Может, ведущие еще появятся и скажут что-нибудь про следующую историю.
– Ладно, прекрасно. Я к нему не прикасаюсь. – Арлин делано взметнула руки вверх: сдаюсь!
Она пошла обратно на кухню за пивом для мамули и за шипучкой для Лоретты. Отдернула занавески на кухонном окне, пристально вглядываясь в пустую улицу, словно могла бы увидеть, как он подъезжает. Подумала: может, он слегка запаздывает. Пусть даже в жизни, насколько было известно Арлин, он никуда не опаздывал.
Тут она услышала, как из гостиной донесся голос ведущего, заговорившего про Сидни Г. и историю, переданную раньше. Про то, как вышли на белый свет новые сведения. Про то, как, по мнению тележурналистов, зрители будут рады увидеть истинного автора идеи, породившей волну доброты, грозившую захлестнуть всю страну нежданным доброжелательством.
А потом прозвучало имя Тревора. У Арлин в животе что-то екнуло. Имя Тревора по национальному телевидению! «Моего сына», – подумала она, и что-то уж чересчур была сильна дрожь в коленках, когда она двинулась обратно в гостиную. Секунду-другую прикидывала, справедливо ли называть его своим сыном, хоть он и был им, потому как показалось, будто она себе приписывает нежданную славу. По правде, она ни чуточки не ощущала себя причастной к этому. По всей справедливости, ее сыну предстояло стать ребенком, каких полным-полно и каким, по ее мнению, почти во всем и был Тревор. Как раз поэтому происходящее и становилось таким невероятным и поразительным.
– Мам, иди быстрей сюда! Показывают!
Арлин, не чувствуя коленей, зашла в гостиную. На маленьком экране Тревор катил на велосипеде по улице миссис Гринберг, разбрасывая газеты по газонам. Тревор. Ее мальчик. Тот самый, кто сидит и в судорожном молчании смотрит телевизор на диване. Арлин попыталась припомнить, знакома ли она хоть с кем-то, кого по телевизору показывали, но никто не приходил на ум.
Старый велик такой обшарпанный на вид. Надо было купить новый. Почему до сих пор не купила? Бог мой, что люди-то подумают!
Арлин запрокинула обе руки на спинку дивана, и мамуля подалась назад, чтобы ладонью накрыть ее руку. Пожала слегка и замерла. В этом было столько необычного, что Арлин едва не забыла о передаче. Только передача все равно останется на пленке, и еще, наверное, предстоит посмотреть ее раза четыре, если не пять, пока все отложится в душе и уляжется в голове. Рука мамули на ее руке. Хоть раз за всю проклятущую жизнь Арлин, должно быть, сделала что-то стоящее.