Тем не менее, многим людям было хуже, чем мне - Хелен Келлер[153] отшила бы меня как слабака.
Вот выбор: свернуться калачиком и умереть или смириться с этим.
А я даже не знаю, как свернуться калачиком и умереть.
Врачи пытались подогнать мне протезы, но я сказал, что насрать на этот план. Вместо этого я набил газеты в носки кроссовок и начал шататься. И упал. И упал. И, просто чтобы немного встряхнуться, я упал еще немного. Мои колени были ободраны о кафельный пол; ночью заживающая плоть прирастала к простыне, и утром медсестре приходилось снимать простыню, как будто сдирать промышленный бинт. После этого она перевязывала мои раны и помогала мне надеть кроссовки, чтобы я мог доковылять до коридора... где я неизбежно (и, если бы вы спросили дежурную медсестру, часто комично) снова становился задницей кверху. Так плохо, что я всерьез подумывал приклеить пружину ко лбу, чтобы я мог вставать прямо каждый раз, когда падаю вперед. Но медсестры подбадривали, а физиотерапевт поддерживал, и мне нужно было доказать это себе, так что в конце концов я освоился.
Первые несколько ночей были самыми ужасными. Я имею в виду, что каждая ночь чертовски плоха - это еще одна вещь, с которой я научился жить - но эти первые несколько... плохие, плохие времена.
Дверь в мою комнату. Эта чертова дверь. Я всегда следил за ней. В темноте моей комнаты единственный свет исходил из узкой щели, отделяющей низ двери от пола. Только эта крошечная полоска света, истекающая из-под дверной коробки и слабо растекающаяся по плитке. А больница - это оживленное, оживленное место - коды красные, коды синие и коды желтые, радуга кодов, медсестры и санитары снуют вверх и вниз по палате в любое время ночи. Я прислушивался к их шагам, и каждый раз, когда полоска света - моя полоска света - затемнялась длиной проходящего ботинка, я вздрагивал. Каждый... единственный... раз. Ночью эта непрерывная полоска света становилась для меня всем... она становилась всем гребаным миром.
Хуже всего было это повторяющееся... видение, я думаю, так бы вы это назвали. Я лежал там, подоткнув одеяло под подбородок, и дверь открывалась. Резкий свет из зала струится в комнату, и я щурюсь и прикрываю лицо. В дверном проеме стоит фигура. Я не могу различить ее черты: только резкие очертания тела, высеченного в тени, каждый угол и изгиб которого так сильно отталкивают свет, что кажется, будто кто-то взял ножницы и вырезал его, его полную черноту, из света. В черной дыре, образующей его голову, слева, зловеще светится красная яма. Я слышу этот голос, такой знакомый и в то же время совершенно нечеловеческий, и этот голос говорит: Миру нужно немного Xаоса...
И вот тогда я начинаю кричать. Долгие, душераздирающие крики, такие громкие, что я охрипну на следующее утро. Я никогда так не кричал, ни до, ни после. Наступал рассвет, а с ним и чувство унижения и стыда... но в те первые несколько ночей стыду не было места. Ужас был королем тех ночей.
Иногда ко мне приходила Вера. Она прижимала холодную ткань ко лбу, а мои руки обнимали ее за талию и притягивали к себе, нуждаясь в ее тепле, постоянстве и сладком, чистом запахе. Я помню, как говорил ей что-то между рыданиями и криками: признания, я думаю, во всех ужасных вещах, которые я сделал другим, о людях, которых я убил, некоторые из которых заслуживали этого, но большинство из них просто находились не в том месте и не в то время или чьи идеологии не совпадали с идеологией моего правительства. Признания человека, который чувствовал, что его цель на этой Земле - вести других к смерти.
- Тссс, - говорила Вера. - Теперь все в порядке.
Однажды, когда стало совсем плохо, она поцеловала меня в лоб, а потом еще раз в щеку. В этом жесте не было ничего сексуального: просто один человек утешал другого человека самым существенным образом, который он знал. И это большой мир, понимаете? Большой, ебанутый мир. Но именно такие поступки - самые краткие и инстинктивные проявления доброты и тепла - каким-то образом делают его немного меньше, немного безопаснее и немного красивее.
Они отпустили меня в канун Рождества, думая, что должно быть место, где я бы предпочел провести праздники. Рождество я провел в автобусе "Грейхаунд", проезжая через Саскачеван. Рождественский ужин состоял из горячего сэндвича с гамбургером на стоянке грузовиков за пределами Реджайны. День подарков застал меня в Питтсбурге, стоящим перед тем же почтовым ящиком, где месяц и целую жизнь назад я получил письмо, которое привело все в движение.
Я вставил свой запасной ключ и открыл ящик. Мое сердце замерло.