Прошло десять минут. Я проверяю парня. Он красный, как рак, но боль еще не зафиксировалась в его нервной системе.
- Закрой крышку, - говорит он. - Устраиваюсь поудобнее.
Я прижимаю палец к его плоти. Он оставляет пятно размером с десятицентовую монету.
- Послушай меня, - говорю я. - Мы с Филом идем на обед. Когда вернемся, я гарантирую, что ты скажешь нам, где грузовик. Так что почему бы тебе не запеть соловьем сейчас, прежде чем мне придется выскребать тебя из этой штуки лопаткой.
- Принесете мне фрикадельки, а?
Я закрываю и запираю крышку.
Мы выбираем "Honey’s", заведение с курицей и пиццей в трех кварталах к востоку. Мы садимся в баре, увешанном мерцающими рождественскими огнями, под баннером с надписью "ВЕСЕЛОГО РОЖДЕСТВА, ХА-ХА-ХА!" и заказываем кувшин "Шлитцa"[63].
Фил говорит:
- И как этот умник будет выглядеть, когда мы вернемся?
Я потягиваю пиво, размышляя.
- Ну, однажды я положил хот-дог в один из этих турбо-соляриев. Один час готовил его. Два часа, и он выглядел как вяленое мясо. Три часа - кожа для обуви. Через четыре он был практически пеплом.
- Господи, - говорит Фил. - Парень расколется?
- Он заговорит.
К тому времени, как мы допиваем напитки и возвращаемся в "Ловцы Cолнца", прошло почти два часа. Джо машет рукой перед лицом, когда мы входим.
- Жаришь там свинью, Ответ?
- Что-то вроде того.
Запах усиливается по мере приближения: тошнотворно-сладкая смесь жареного мяса, крови и кокоса. Фил прикрывает нос и рот вышитым носовым платком.
- Пахнет, как на гребаной клеевой фабрике.
Кровь сочится между швами солярия, тонкие дорожки, немного похожие на теплую смолу. Изнутри доносятся слабые царапающие звуки.
Я отпираю крышку и открываю ее. Парень в ужасном состоянии.
Его тело красное, как светофор, за исключением отдельных обугленных черных пятен. Джоуи... дымится. От него поднимаются аппетитные "перья", как от поверхности горячей ванны.
В агонии он открыл глаза. Ультрафиолетовый свет ослепил его: его глаза полностью налиты кровью, глаза альбиноса. Он бездумно дергается, пока я отключаю прибор. Его плоть дряблая, больше похожа на оболочку, чем на часть его тела. , , .
- Боже, - говорит Фил, уставившись на извивающуюся тварь. - Они продают эти штуки? Люди ложатся в них... добровольно?
Парень протягивает мне руку, как испуганный мальчик, потерявший мать. Он пытается что-то сказать, но его губы расплавились и почернели, язык распух во рту. Я беру его за руку, и раздается влажный рвущийся звук, когда плоть его пальцев и запястья отрывается, целиком, как перчатка для мытья. Под ней - длинные канаты мышц и белые бугорки там, где обнажаются костяшки пальцев, желтые полумесяцы ногтей. Сброшенная кожа теплая в моей руке, дряблая и скользкая.
- О, это уже слишком, - Фил расстегивает пиджак "Сопрани"[64]и тянется за своим оружием, думая об убийстве из милосердия. - Этого не может быть.
- Нет, - тихо говорю я. - Mинутку.
Я становлюсь на колени рядом с парнем. Его лицо, то, что от него осталось, опухло и покрыто гноящимися нарывами, из которых сочится гной такого оттенка, который я раньше считал невозможным для человеческого тела. Я задаю тот же вопрос, что и два часа назад, когда еще был шанс, что парень уйдет, дыша.
- Где грузовик?
- Унгх... унгх... уххх...
- Просто скажи мне, малыш. Я заставлю весь мир исчезнуть.
- У... у... у... Хра... Хранилище...
Я поворачиваюсь к Филу.
- У-Хранилище?
- Да, - кожа Фила цвета незрелых бананов. - Долгосрочное хранилище на Гудзоне.
- Нам нужно что-нибудь еще?
- Нет. Господи, нет.
С силой, которой, как я думал, он не обладает, парень поднимается. Раздается звук, похожий на рвущуюся мокрую кожу, когда плоть на его спине и руках, которая расплавилась до стекла, отделяется от его тела. Он издает мяукающий звук, как задушенный котенок, и теперь я смотрю на ободранную панораму его спины, эти длинные красные магистрали сухожилий, блестящие карманы жира, дымящийся пейзаж из переплетенных сухожилиями мышц, который немного похож на рулет из говядины с ярко-белым созвездием позвонков, торчащих через равные промежутки. Он визжит и вываливается из блока. Плоть его груди, ног, ступней и головы остается на кровати, и теперь я смотрю на эту массу кровавого мяса, извивающуюся на прозрачном пластиковом брезенте, на это мечущееся существо, которое недавно было высокомерным мальчишкой. Вены на его горле напоминают синеватые трубки, а пряди волос прилипли к липкой красноте его лица, но на его зрачках и во рту только чернота, кромешная чернота.