- Я бы в любое время пошел за тобой на край света, Одди, - говорит он. - Моя жизнь в твоих руках.
Он уходит. Дикон сидит на кровати.
- Я не должен был говорить это Дэйду, - говорит он. - Называл его "Параграфом-блядь-8". Не должен был этого делать.
- Не твоя вина, - говорю я. - Если человек делает ход, ну... мало кто из нас может сделать что-то, чтобы спасти его.
- Что случилось? - спросил Дикон. - Как он стал таким?
Я пожимаю плечами.
- Что касается конкретной истории Дэйда, я действительно не знаю. Все, что я знаю, это то, что во Вьетнаме солдатам говорили взять всю свою жалость, свое милосердие, свое сострадание и запереть их, пока они не перестанут быть частью их. Их учили заполнять эту пустоту эмоциями, которые им были нужны, чтобы выжить: жестокостью, ненавистью и яростью. , времени в , , понимаешь? Становился существом инстинктов: есть, спать, убивать. Просто винтиком в Большой Зеленой Машине[72]. Я видел таких людей, Дикон. Они существовали, и они были не совсем людьми.
Ранние сумерки висели над нетронутой землей через дорогу, пятна тускло-оранжевого цвета горели между деревьями.
- как- так "Актe . Это обычное дело для солдат; они теряют связь с реальностью, перестают заботиться о жизни или смерти. Поэтому парень начинает вести себя безумно, идти на глупые риски, подвергать себя опасности, когда в этом нет необходимости, даже причинять боль тем, кто ему дорог. Пытаться с окольным путем. Думаю, и . То же самое случилось с моим отцом во Вторую Мировую. Они были хорошими людьми. Слабыми, может быть, но хорошими людьми. Такое случается.
Дикон кивает.
- Просто, когда он застрелил тех копов... они были безвредны, и он должен был пойти и убить их? Я имею в виду, нет... - он яростно качает головой. - Где в этом, черт возьми, смысл?
Я обматываю резинкой толстую пачку купюр и бросаю ее на кровать.
- Мы всего лишь люди, Дик. У всех нас есть свой предел прочности. Почему Дэйд стал таким? Я, честно говоря, не знаю. Но люди - это наполовину дьяволы. Даже на три четверти.
Мы сидим в тишине некоторое время. Затем Дикон говорит:
- Ты спас мне жизнь, - oн констатирует это как простой факт. - Спас мне жизнь, и нет способа, которым я могу отплатить тебе.
- Спас твою жизнь, отнял жизнь Дэйда: все одно и то же, сынок, - я смотрю в окно, где тонкий слой снега покрывает пейзаж. - Это говенное дело.
- Он заслужил это.
- Мы все заслужили это.
Я пожимаю руку Дикону.
- Ты - хороший парень. То, что было с Дэйдом, не позволь этому съесть тебя. Ничего, что ты, или я, или кто-либо другой могли бы сделать. Убирайся отсюда, сейчас же.
В A-303 "Блэкдже"к мой подопечный Трипвайр повесил на меня прозвище "Одди", сокращение от Одиссей. И это глупо, но с годами я начал видеть себя древнегреческим героем: доверься мне, и я проведу тебя через сталкивающиеся скалы, отклоню песню Сирены, приведу тебя в безопасную гавань. Дай мне свою руку, доверься мне, и я отведу тебя домой. И до сегодняшнего дня я это делал.
За исключением того одного раза. Того одного раза в глубине джунглей, в крошечной деревне, где висели ободранные тела, и мы сражались с монстром, который убил двух моих людей и мог убить нас всех...
Стоп. Лучше не думать о тех временах.
Я беру такси до автобусной станции Дейл-Сити и сажусь на "Грейхаунд" до Питтсбурга. Мили уносятся прочь, и я пытаюсь заснуть, но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Дэйда, как он выглядел после того, как я его подстрелил, Дэйда с зияющей ямой на месте его лица. В почтовом ящике в Питтсбурге, самом близком к адресу, на который я претендую, я нахожу конверт с билетом на самолет, неподписанным чеком на пятьдесят тысяч и письмом:
Г-н Грант,