Появление мата в художественных текстах часто сопровождается языковой игрой. Малые поэтические формы типа эпиграммы основаны на игровом коммуникативном режиме (подробнее о коммуникативных режимах использования обсценной лексики — в главе 3). Однако и в других жанрах нехорошие слова естественны в игровом контексте, поскольку игра как культурный феномен ослабляет запрет на появление в речи мата, ругани, брани и прочих нецензурных элементов.
Сергей Донатович Довлатов, рассказывая о своем детстве, вспоминает в одной из глав книги «Наши» своего деда по материнской линии, который был суров и в минуты раздражения употреблял загадочное слово абанамат. Как пишет Довлатов: «Это таинственное слово буквально парализовало окружающих. Внушало им мистический ужас». Герой рассказа, лишь учась в университете, догадался, что это ругательство ебёна мать, изменившееся почти до неузнаваемости в речи грузина, говорившего по-русски с сильным акцентом. Юмористический эффект основан здесь на неожиданном узнавании матерного ругательства в речи человека, от которого никто не ожидал подобного. Языковая игра и в этом случае позволяет снизить табуированность обсценной лексики.
Стихотворение Иосифа Александровича Бродского «Представление» построено на игре штампов и шаблонов, которые переосмысляются и причудливо сочетаются между собой:
Общий контекст языковой игры стихотворения дополняется внутренней языковой игрой почти в каждой строфе. Реплики в последней строке представляют то, что в лингвистической прагматике называют иллокутивным самоубийством. Так называют ситуацию, в которой содержание произносимого высказывания противоречит коммуникативному (иллокутивному — в теории речевых актов) намерению самого говорящего[46]. Сравните: Я голословно обвиняю…; Я лгу…; Я ложно утверждаю… В обычном речевом поведении такие реплики как минимум неуместны, поскольку нарушают основные принципы общения. Между тем в поэзии Бродского речевой акт сукой буду (не в смысле клятвы истинности высказывания) используется в процессе художественного переживания советского Вавилона: шедевров кинематографа («Дерсу Узала»), семейной распри и неустроенности («Я тебе не все сказала»), ксенофобии, настоянной на полуобразованщине («Раз чучмек, то верит в Будду»), пьянства и уголовщины («Сукой будешь?» «Сукой буду»). Действительно, в уголовном жаргоне слова сука и ссучиться указывают на заключенных, сотрудничающих с администрацией колонии, тюрьмы и так далее. Предложение стать сукой означает стать предателем, доносчиком или стукачом, а согласие «сукой буду» самоубийственно и тем самым невозможно в соответствующем дискурсе. Между тем обмен репликами «Третьим будешь?» — «Третьим буду» в дискурсе советских времен легко прочитывался носителями языка и типичен для ситуаций, обозначенных идиомой соображать на троих. Кроме того, реплика «сукой буду» представляет собой идиому с семантикой клятвы, а вовсе не ответ на предложение стать сукой в указанном понимании:
Вага заметно занервничал. Подняв на Гурова голубые глаза, он с волнением сказал:
— Я не наркоман, начальник! Было дело — баловался, но уже год как завязал — сукой буду, начальник!
— Такие страшные клятвы! — покачал головой Гуров.
Это значение фиксируется в словаре разговорной речи Василия Васильевича Химика.
Сука / сукой буду [— не забуду]! Угол. Груб. Заверение в истинности сказанного, «честное слово». В воровском мире — клятва, готовность признать себя предателем в случае нарушения обещания[47].
Еще один пример игрового употребления обсценных идиом из того же стихотворения Бродского:
Игра в данном случае многоаспектна. Фонетическое уподобление в виде рифмы привносит идею коммуникативной связи между репликами «баюшки-баю» и «мать твою», притом что ни смысловая, ни прагматическая связь в данном случае невозможна. Дело в том, что реплика «баюшки-баю» не предусматривает ответа, тем более обсценного. Элементы абсурда в духе Эжена Ионеско иконически соответствуют абсурду мира, который поэт и имеет в виду. На этом приеме построено все стихотворение Бродского.
46
См. подробнее: Вендлер З. Иллокутивное самоубийство // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI: Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 238–250.
47