Кроме того, в словарной статье приводятся и игровые примеры, в целом характерные для употребления идиом. Например, игровой прием оживления образа (материализации метафоры) представлен в следующем анекдоте:
Разговор двух работяг.
— Сегодня сон видел: голая баба на куче золота. К чему бы это?
— Не иначе тринадцатая зарплата пиздой накроется.
Надеемся, феномен «тринадцатой зарплаты» еще известен, — по крайней мере, тем, кто вступил в период дожития. Сон, описанный в анекдоте, через упоминание обнаженной женщины актуализует образ вагины, а поскольку голая дева сидит на куче золота, она тем самым закрывает финансовый ресурс, выводя его из жизненного пространства наблюдателя. Читатель найдет в словаре Василия Буя и другие интересные наблюдения, касающиеся использования обсценной идиоматики. В уже упомянутой рецензии Шмелева на словарь Плуцера-Сарно отмечается, что словарь Василия Буя выполнен «в соответствии с самыми высокими требованиями лингвистической науки»[40].
Итак, словарное обсценное дело существует, хотя и не очень живет. Причины этого мы уже обсудили. Табуирование обсценного затрудняет его научное изучение, а отсутствие научного описания русского мата приводит к тому, что сделать хороший словарь обсценных слов почти невозможно. Словарная традиция, хотя и не совпадает с чисто лингвистическими исследованиями функционирования языка, в идеале должна опираться на теоретический фундамент. Иными словами, созданию словаря мата должно предшествовать научное описание феномена мата как части русской разговорной речи. Пока нет оснований надеяться на сглаживание этого противоречия, тем более с учетом возникновения новых юридических ограничений и углубления консервативных тенденций в российском обществе.
Глава 2. Мат в русской литературе
Согласно распространенному поверью, употребление мата портит русский язык. Факты использования мата классиками русской литературы существуют в каком-то параллельном мире. Это двоемыслие вполне характерно для русской культуры и художественно осмыслено, например, в романе «Маскировка» Юза Алешковского. Герои этого произведения злоупотребляют алкоголем, ведут антиобщественный образ жизни исключительно для того, чтобы ввести в заблуждение пиндосов (слово из современной эпохи) относительно великих дел, которые вершатся в СССР. Впрочем, это не исключительная особенность русской картины мира. Феномен двоемыслия универсален — достаточно вспомнить роман Джорджа Оруэлла «1984».
На филологической почве двоемыслие хорошо иллюстрируется сентенцией, приписываемой Ивану Александровичу Бодуэну де Куртенэ, относительно отсутствия в словарях слова жопа: «Жопа есть, а слова нет», что уже упоминалось выше.
Начнем с «нашего всего» — с Александра Сергеевича Пушкина. «А наш француз / Свой хвалит вкус / И матерщину порет» — сообщалось в одной из лицейских песен про Пушкина[41]. Многие эпиграммы Александра Сергеевича содержат нехорошие слова, что вполне отвечает стилю этого поэтического жанра, в котором основная идея должна быть выражена кратко и хлестко:
Эпиграмма двусмысленна. Неподготовленный читатель поймет этот краткий текст в том смысле, что Дундук глуповат и единственная причина его участия в работе Академии наук — это способность сидеть. Такая интерпретация хорошо вписывается в систему образов, свойственную русскому языку. Жопа легко осмысляется в языковом сознании носителя как нечто связанное с глупостью, идиотизмом, как что-то неправильное, ошибочное и тому подобное. Сравните: делать все через жопу; думать жопой; у кого-либо одна извилина — и та на жопе; у кого-либо жопа вместо головы.
40
41