Замершие перед Атеа люди видели тот облик, который он избрал для себя сейчас. Облик высшего существа, наделенного силой, которая им и не снилась.
Патрик Тауб не сумел бы этого понять, но фиджийцы еще не утратили способности постигать такие вещи.
— Кто ты? — осторожно спросили его.
— Я был вождем своего племени.
— И что? — воскликнул какой-то смельчак. — Ты продался белому!
— Неправда. Я никому не продаюсь.
Вперед выступил какой-то старик.
— Наш роко-туи[6], которого убил белый, мог ходить по горящим углям! Если в тебе есть что-то, чего нет в нас, сделай это! — сказал он и показал на тлеющий тростник.
Атеа вздрогнул. Он никогда не видел, чтобы кто-то совершал нечто подобное. В его родной Полинезии ни для вождя, ни для рядовых членов племени не устраивались жестокие испытания. Это был край любви и радости. Однако здесь все было иначе.
Он вспомнил слова покойного отца: «Кто ты такой, это совсем не то, каким ты можешь быть. Это способен понять только вождь. Он — солнце племени, никто не в состоянии до него дотянуться».
Атеа знал, о чем говорит отец. Сила человеческого воображения, равно как власть потусторонних миров, выше и главнее земного и вещного. Его народ и христиан объединяло одно: вера в господство духа над телом.
Он смотрел на тлеющее пламя до тех пор, пока зловещий красноватый отблеск углей не превратился в переливчатое сияние камушков под голубой пеленой воды. Ему ничего не стоило пройти по мелководью, и он это сделал. Атеа слышал плеск волн, его ноги обволакивала прохлада.
Он очнулся на сухой, твердой и не горящей земле. Его ноги испачкала сажа, но на них не было даже малейшего следа ожогов.
— Роко-туи, роко-туи! — разнеслось вокруг.
Атеа позволил себе перевести дыхание и поднял ружье, лишь когда фиджийцы разошлись по своим местам. Он знал, что это испытание было далеко не последним. Ибо заставить человека отступить гораздо проще, чем проникнуть в его мысли и сердце.
Внезапно Атеа стало горько. Он вновь использовал свою ману для того, чтобы помочь самому себе, а не кому-то еще. Не как христианский Бог, не как благородные люди.
Вернувшись, Патрик, похоже, удивился тому, что «знакомство» прошло так гладко и мирно. Но он ничего не сказал.
Когда настала пора возвращаться с поля, Атеа окружили мужчины.
— Откуда ты? Почему оставил родное племя?
Намереваясь послушать его рассказ, фиджийцы присели на корточки, но Атеа был немногословен. Вместо того, чтобы распространяться о себе, он спросил их:
— Почему вы боитесь белого? Ведь он один!
— Наш вождь был очень сильным человеком, а он его убил.
Атеа покачал головой.
— У него нет маны.
— Зато есть помощники. Нитао, Теаки, Маунуту и Калунга. Если мы убьем белого, будет еще хуже. Тогда стреляющими палками завладеют они. Убьют и съедят неугодных, станут насиловать женщин. Это они приказали нам убить тебя.
— Почему же они не попытались сделать это сами?
— Боятся хозяина.
«Или меня», — подумал Атеа.
В это время, как по заказу, на дороге появились приближенные Патрика Тауба. Это была четверка рослых, сильных, наглых парней.
Один из них, проходя мимо, бросил:
— Эй вы! Хозяин не любит, когда вас собирается слишком много!
Больше никто ничего не добавил, но Атеа видел: это его враги.
— Будь острожен, — заметил один из собеседников полинезийца, — они станут следить за тобой. Не говори и не делай лишнего, не сиди с нами, иначе они расскажут об этом хозяину.
Дома Патрик как обычно предложил Атеа рому, а тот как всегда отказался.
— Скучный ты человек, — заявил Тауб и придвинул к нему стопку монет: — Может, хоть это тебя порадует!
Атеа невозмутимо смотрел на тускло сияющие кружочки. Он мог понять ценность чего-то необыкновенного и красивого, рожденного природой, но это…
Угадав его мысли, Патрик расхохотался.
— Люди, не ведающие власти денег, навсегда останутся дикарями! — заявил он, а после сказал: — Я собираюсь наведаться на большой остров, расположенный довольно далеко отсюда, близ побережья Австралии: тот самый, откуда когда-то сбежал. Мне надо пополнить кое-какие запасы и кое-что разузнать. К тому же я надеюсь привезти сюда женщину.