Теологическое
До чего мне все это наскучило, осознал я в какой-то момент, — и Дзержинского грозное чучело, и гранитный его постамент, и сомнительный тэг «Новороссия», и Пиндосия ваша, и Русь, и Земля, и скрипучая ось ее, что уже надломилась, боюсь! Аравийское месиво, крошево, мегасвалка, в которой давно ничего не бывает хорошего в новостях, и в гостях, и в кино. Все достало, к разэтакой матери, каждый голос равно бестолков: то в Кремле расплодились предатели, коих там обнаружил Стрелков, то от Англии хочет Шотландия отделиться и дать по мордам… (Кто настолько сумел расшатать ее? Может быть, украинский майдан?) Как вы мне надоели, соколики, — трудно к вам обратиться теплей, — надоели до дрожи, до колики, до зеленых чертей, до соплей! А порой и к товарищу Путину приглядишься, не пряча слезы, — и увидишь: не легче ничуть ему! Даже, может быть, хуже в разы. Чуть услышал он снова про санкции, выступая на саммите ШОС, — как глаза запылали бесстрастные и послышался скрип «Хорошо-с». Типа хватит российским чиновникам без особой нужды разъезжать по Венециям, Ниццам, Дубровникам, забивая на Родину-мать. Он положит конец безобразию, чтобы каяться им не пришлось. Вот поехал он в Среднюю Азию — так и то ради саммита ШОС… Чую, многих и многих повыдует этот новый кремлевский сквозняк, — но насколько ж он, видно, завидует тем, кто может поездить вот так! Мы и сами галеру бы бросили, да оставить нельзя никому. Был азарт, испарившийся к осени. Был восторг и гулянья в Крыму, — все в России ликуют апрелями, все теряют азарт к сентябрям. До того ему все надоели мы, что вот так и уехал бы прям — от своих же, от класса нахального, что лишился остатков стыда… Ситуация — как у Михайлова, что не ездит теперь никуда.
Я боюсь, что в Украйне, и в Йемене, и в державе полосок и звезд — мы живем в износившемся времени, на планете с приставкою «пост». Оттого выражению постному с наших рожиц сойти не дано: я боюсь, надоели мы Господу, и притом надоели давно. Все расхищено, выпито, кинуто — в Петербурге, Бали, Катманду… Если были надежды какие-то, то иссякли в минувшем году. Эти рытвины, впадины, надолбы, переломы в ненужной борьбе… Если просто злодейство, то ладно бы, — но и зло надоело себе. Это тянется днями, неделями, — и ответить не взялся никто б, до того ли Ему надоели мы, чтобы снова устроить потоп, — но, похоже, я знаю из опыта, что иссяк и воинственный пыл, что теперь мы не стоим потопа-то, потому что и он уже был. Ни мучителя, ни обывателя не настигнет кровавая весть.
Ах, не бойся прогневать Создателя — опасайся ему надоесть.
На два адреса
Чем злит меня российский эмигрант, в изгнании обычно неповинный? Куда б ни шел, как пела Эми Грант[44], — он к Родине привязан пуповиной. Тому назад, подумать, тридцать лет заветную черту переступивший, он мог бы успокоиться — но нет! Следит, как за любовницею бывшей: ревнует, гуглит, шарит в соцсетях. Уста кривит привычная усмешка: достаточно ль она на всех путях беспомощна, бездарна, безуспешна? Вглядится в искаженные черты — обрюзгшая, измученная самка: «О Господи, какая стала ты!» — и некому спросить: какой ты сам-то? Другой уже забыл бы двадцать раз, увлекшись новым радостным соитьем, — но, видно, расставание для нас останется единственным событьем. А вдруг она там чувствует вину, как в бентоновском фильме бедный Дастин?[45] А вдруг она там счастлива? Да ну, не может быть. Ведь я же тут несчастен, хоть всю свою френдленту обреку на глянцевый парад фотоискусства: смотрите, я на фоне барбекю, жены, детей, собаки, кошки, скунса, коллег, прабабки, дома, дома-два… Смотри, как я вписался в штат Огайо! Все для того, чтоб видела Москва. И та, другая. Но ведь та, другая, — уже другая, ты старался зря, за призраком неслась твоя погоня. Нет жалости, воспоминаний, зла, нет зависти. Там просто все другое. Другие стены, запахи, кровать, другой ковер, другой узор на ворсе… Их лишь одно способно задевать — коль ты о них не помнишь вовсе.
Вовсе
И вот что я скажу на этот раз, назло твоим клевретам и плебеям, не зная сам, к кому на этот раз я обращаюсь (видимо, к обеим): метаться — грех, судьба — не черновик, язык не сбросить, жизни не исправить, бежать я не намерен, я привык, мне страшно на таких тебя оставить, иллюзий нет, на всех один позор, прогресса я не ждал и не дождался — и не припас на случай наших ссор ни дома-два, ни тайного гражданства, ни бунгало на южном берегу, хоть мне оно и грезилось когда-то… Но если я действительно сбегу, то убегу всерьез и без возврата. Когда ликует всяческая гнусь, мне трудно с ней испытывать единство. Я так тебя люблю, что обойдусь, когда пойму, что ты переродишься.
45
«Крамер против Крамера» — американский фильм о разводе с Дастином Хоффманом и Мерил Стрип.