И эти все, колонна пятая, — жалеть не стоит ни о ком: стишки в Америке печатая, «Свободу» слушая тайком, — вы сами Родину подставили, законы общества поправ; вы вне закона — но не сами ли себя лишили общих прав, травя генсека-паралитика и осмеяв рабочий класс?! Нет правды, есть геополитика. Кто не за нас, тот против нас. Здесь так бывало пересолено, таких поперли за кордон, что на Гуриева и Сонина мы просто харкнули, пардон. Кто говорит о вырождении? Мы не хотим иной судьбы: у нас красавицы и гении всегда родятся, как грибы. Не жаль Аксенова и Бродского — и так успеют на скрижаль! — а жаль уродского и скотского, убогого, тупого жаль, жаль неумелого, натужного, в котором все не по уму, — нигде решительно не нужного и преданного потому.
Мать непреклонная, суровая, неутомимая в пальбе, — полтинник скоро мне, и снова я не знаю, как служить тебе. Все эти выбоины, надолбы, чесотка, ябеды, нужда… Тебе стихи мои не надобны, тебе любовь моя чужда, ты от вернейших отрекаешься (вернейший дважды обречен), и спотыкаешься, и каешься, и не меняешься ни в чем! Ведь вот, потеряны, уронены, птенцы большой твоей семьи: тебе бы сделать их героями, а ты уперлась: не мои! И сколько сотен, сколько дюжин-то сбежало в чуждые края — но кто тебе, признайся, нужен-то? Кто честь и гвардия твоя? Посмотришь на портреты стертые, на ворох сброшенной листвы… Ужель любезны только мертвые — да те, что заживо мертвы? И покорит тебя, пригожую, не тот, кто у людей в чести, а этот вот, с паскудной рожею, успевший первым донести.
Самодовольное
Журналист итальянской газеты «Corriere della Sera»[49] спросил у Владимира Путина, о чем он сожалеет больше всего и что считает ошибкой. Президент ответил: «Буду совершенно откровенным с вами, я не могу ничего такого сейчас воспроизвести. Видимо, Господь так выстроил мою жизнь, что мне не о чем сожалеть».
Вот он сказал «Корьере сере», что не жалеет ни о чем. Смущен ли я по крайней мере? Нет, не смущен, не огорчен, не озабочен и не кисл[50], когда гляжу в родную взвесь. Жалеть о том имеет смысл[51], что можно выправить. А здесь… Терзаться совестью не ново в российской средней полосе, но это участь Годунова, а чем он кончил — знают все. А если ты прямой и смелый и правишь в городе крутом, — то ты уж или уж не делай, иль не терзайся уж потом. Будь ты хоть полная скотина, ломай подлейшую комедь — но если все необратимо, оставь историкам жалеть. И Украины не воротишь, и от Европ любви не жди, а что не срыт еще Воронеж, так это типа впереди.
Вот он поедет, скажем, к папе как филантроп и друг детей. На данном, кажется, этапе он папы римского святей. Конечно, папа не начальник, не академик, не герой — однако, думаю, ночами он в чем-то кается порой. Сам Иоанн покойный Павел — и тот при жизни не решил, что лично Бог его направил и он ни разу не грешил. Но, правда, папу-старикана не окружил коварный враг, пиндосы против Ватикана играть не думали никак, он за единственную скрепу среди изъянов и прорех назло Гейропе и Госдепу один не дрался против всех; припомним прочие примеры — разгром «Пусей», купель в Крыму… Франциск отнюдь не рыцарь веры. Есть в чем покаяться ему. Лишь наш верховный КГБшник — святой. Ни пятнышка в судьбе. «Брат, ты такой ужасный грешник, что поздно каяться тебе, ты зря в святом явился месте, ступай туда, откель пришел», — писал когда-то в «Страшной мести» один сомнительный хохол.
…Плюс он сказал, когда спросили, наморщив гордое чело, что оппозиции в России жить ни фига не тяжело. И с этим тоже я согласен. Хочу спросить своих дружков: Зимин, Латынина и Ясин, Навальный, Яшин и Рыжков! Вы осудили эту фразу? Она задела вашу честь? Нам трудно не было ни разу: ведь трудно там, где выбор есть. А нас отряд отборных пугал плюс их безгрешный господин в такой теперь загнали угол, что путь всегда на всех один. Мы оказались на пределе, мы собрались на рубеже, и отступать на самом деле нам тоже некуда уже. Мерси текущему моменту! Мне эта правда дорога: мы симметричны оппоненту, мы отражение врага. Что повторять — «тиран», «баран ты», «предатель», «выкормыш», «еврей»… И он гарант, и мы гаранты взаимной святости своей. Положим, он не знал сомнений, поскольку в лижущей толпе ему уже внушили: «Гений! Ты дан нам Богом» и т. п.; но нам, писакам, птицам певчим, свободолюбцам прежних лет, — нам сомневаться тоже не в чем, поскольку вариантов нет. И коль «Корьере сера» эта в преддверье близких перемен, — «Жалеешь?» — спросит у поэта. — «Je ne regrette, — отвечу, — rien»[52]. Я не дорос до пьедестала и не совсем отяжелел — но что жалеть, когда не стало всего, о чем бы я жалел? Напрасны пляски возле трупа, нам подан всем единый знак.