В том и суть его комплекса главного: показать петербургской братве, что его принимают как равного — и везде, а не только в Москве. Приглашать иностранного лидера на показ, на потеху, на глум, чтоб Европа смотрела и видела: он нагнул эту мелочь. Нагнул. Всем лицом восклицает: могу же я! — с интонацией гордой урлы, потому что и газ, и оружие, а партнеры отнюдь не орлы. Мы прикрыты и Бродским, и Пушкиным, ибо правила нашей игры неизменны: блатные к … снисходительны. Даже добры. (Тут какое-то слово пропущено — в тексте вымарка, вроде дыры.)
Все как хочется гордому воину, покорителю прочих Валгалл. Так что Питер потерпит. Чего ему? Он еще не такое видал. И убийство российского гения, и восстания, и мундиаль, и волнения, и наводнения, и октябрь, и январь, и февраль.
Гостевое
Во дни чемпионата власть права. Как на войне. Мы зря ее чехвостим. И как бы мне понравилась Москва, когда б я был не жителем, а гостем! В просторных барах — юная толпа, вокруг доброжелательные копы, тактичные, ни одного faux pas[87], повсюду лоск и уровень Европы, но лучше, чем Европа, — ибо нет ни беженцев, ни черни вероломной, и даже в рассуждении монет страна глядится очень экономной! Фашистов нет, безмолвен глобалист, болельщики ручны, как тамагочи, торговцы толерантны, город чист — и не одна Москва, но также Сочи! Не видно политических борцов, таящихся в процессе перековки. Еда доступна. Даже и Сенцов прибавил вес по ходу голодовки. Везде улыбки, возгласы, уют, о занавесе нет и поминанья, цветы цветут, а девушки дают понять, что мы за мир и пониманье.
А если б я при Путине не жил, а был, как всякий гость, во власти штампа, — то этот вождь из мускулов и жил мне нравился бы много больше Трампа. Достоинство. Улыбчивость. Размах. Уверенность. Повадка дзюдоиста. Он чувствует, что власть в его руках, и ничего на свете не боится. Пред ним Макрон — колеблемая трость; еще храбрится Мэй, но мы-то знаем… Действительно хозяин. Будь я гость — устроил бы меня такой хозяин, вальяжно принимающий гостей, нагнувший всех — внутри, за рубежами… На месте наших дрябленьких властей мы тоже кой-кого бы поприжали. Да, он мужик. Серьезный человек, свободный от гражданских околесиц… Особо если это не навек, а зная, что уедешь через месяц.
Да! Отделиться внутренней межой, поставить блок мечтаньям гонористым, свою страну воспринимать чужой, ходить по ней веселым интуристом, по новому мосту заехать в Крым, внушить себе, что это не на годы, а на неделю, — радостным каким предстанет все, от цен и до погоды! Ничем не заморачивайся впредь, прошедшего величия не помни; как сладко за сограждан не болеть! Они же не сограждане, и что мне? И девушка становится милей, когда не связан с нею связью тонкой, когда представишь, что сегодня с ней, а завтра, например, с родной японкой! И как (упомянуть не премину) один мой друг признался, уезжая: когда б моя жена была чужая, как у меня стоял бы на жену!
Как мир прекрасен на исходе дней: не видишь ни ослов, ни негодяев. Общеизвестно: Родину верней любить на расстоянье, как Исаев. Но я и так почти отринул злость, напрасными сомненьями измаян. В конце концов, я здесь недолгий гость, и я исчезну, как любой хозяин. Меня позвали на чемпионат. Вся жизнь — как олимпийская аллея, бреду не как игрок, не как фанат, а так себе, умеренно болея. Здесь многое, конечно, не по мне; когда б навек — тогда я был бы жертва. А так — нормально, чистенько, бюджетно, спасибо принимавшей стороне.
Нешуточное
А вот представь: умрет Сенцов. На фоне праздника людского. Не убедивши подлецов, нимало не смутив Пескова. Петров не каменный в душе, такая резкость не близка мне, — он просто из папье-маше, а это гадостней, чем камни. Что, страшно? Мне еще страшней, но здесь, хотя бы между нами, должны мы несколько вещей назвать своими именами: так вот, представь, что он умрет, не расшатав, как ждали все мы, а укрепив, наоборот, стабильность путинской системы. Что ж, людоед как людоед, как древле молвил Лосев-Лифшиц[88]. В России протестантов нет, а Запад съест, не подавившись. Пропагандонский причиндал, приняв воинственную позу, заявит: «Сам же голодал. Убил себя — и баба с возу!» Другой умеренный эдил[89] добавит с огорченным видом: «По факту Путин победил. Сказал „не выдам“ — и не выдал» Так каждый будет голодать — убийца, выродок, насильник, — и что же, всем потачку дать? Переводить, положим, в ссыльных? Вот ваших детушек, отцов, мамаш, племянниц, братьев, шатьев — взорвет какой-нибудь Сенцов с дружками: тоже защищать их? Невинный, тоже мне, пострел, агент чужого государства: да, не взорвал. Но он хотел! Теперь пипец, доголодался. Он, значит, нашего вождя в порыве своего бесстыдства желал смутить, наивно ждя, что тот действительно смутится? Не получилось, негодяй! Наш вождь и бровью не поводит, хоть вся страна заголодай! (Отчасти так и происходит.) Да, это выглядит черно, но вы подите перекрасьте: Сенцов умрет — и ничего. Еще одна победа власти. Не надо ссориться с вождем. В жестокой нашей юморине он голодал, он осужден, сам голодал — не уморили… И как поспоришь со скотом, что счастлив при такой системе? Расплата будет, но потом. И даже, кажется, не с теми.