Ты только зря себя измучишь, России бедный старожил; ты, разумеется, получишь, но не того, чего вложил. И в том — закон России главный: коль лидер бабки отберет, не говори, что тут бесправный и несознательный народ, что виноваты в Центробанке, что это кризис и распил, что кое-кто присвоил бабки и где-то яхту прикупил, — ты до сих пор понять не можешь, смиряя внутреннюю дрожь, что если тут чего-то вложишь, то уж назад не заберешь.
Таков удел страны-изгоя, магическое решето: ты заберешь совсем другое. Вложил одно, а взял не то. Виновны здесь не англосаксы, не агрессивный внешний мир: ты положил, допустим, баксы, а вынул мягенький папир[93]. Припомни сам — давно когда-то на трон от ельцинских щедрот сажали вроде демократа, а вышел кто? А вышел — вот. Идут загадочные годы, вокруг меняется среда — вошли свободные народы, а вышли злобные стада; ты, так сказать, старался с детства, пахал, вставая до зари, вложил таланты, силы, средства, а вынул — вот. Благодари. И ни один мыслитель-глыба не переменит жизнь твою: вложил себя? Скажи спасибо, что я хоть это отдаю. Ты изменить того не можешь, что от рождения дано, поскольку все, чего ни вложишь, — все превращается в оно. Послушай умного поэта, не нужно каяться вдогон: все конвертируется в это — зато уж этого — вагон.
Кто хочет честного покоя и справедливого труда — вложись во что-нибудь другое. Вложить, ей-богу, есть куда. Давно об этом догадались Стравинский, Дягилев, Шагал…
А коль вложил сюда хоть палец — прости. Ты знал, куда влагал.
Баллада о перевоспитании
Сон о баране
Вручили «Новой» голову баранью, по умыслу неведомых трольчат. Я думаю, хреновому изданью подобную посылку не вручат. И вот я сплю, зане уже не рано, и в смутном сне — трагическом, увы, — я думаю про этого барана: а как он там живет без головы? Живет он ничего себе, не скрою. Он превратился в местный идеал. Ему труднее было с головою, она ему мешала, он страдал, на совести его зияли раны, он часто думал, выживет ли впредь, — тогда как бестолковые бараны в Отечестве способны преуспеть. Он горделиво принял этот вызов, он сам себе внушает — отожги! Читает прессу, смотрит телевизор — и лучше понимает без башки! Она ушла, но он не уничтожен: он не в котлете, он не в колбасе, и на работу взял его Пригожин — там у него, боюсь, такие все. С ним задружилась остальная челядь, получше стало с жизнью половой… Читай: «В Россию надо только верить» — но это трудно делать с головой! Зато теперь, когда он безголовый, — он много здоровее, зуб даю; он с новым другом, он с подругой новой, он в большинстве, он в массе, он в строю, он в осажденной крепости, в оплоте духовности, духовность он сама, и радости освобожденной плоти не отравляет критика ума, хотя бы и бараньего. Европа ль постигнет нас или поддержит нас? Отныне никакой Константинополь его душе бараньей не указ, а в голове, ей-богу, проку нету, и лучше без особенных затрат ее подкинуть в «Новую газету», где тоже головастые сидят. Пусть там она лежит в стеклянной призме. Ему она без надобы пока. Ни при царизме, ни при коммунизме он не имел такого курдюка! Курдюк хотя и мыслит еле-еле, но чувствует родство и торжество, и он всего главней в бараньем теле, поскольку составляет большинство. Зато он не майданен, не оранжев, готов сражаться, если призовут…
96
«Химера — форма сосуществования двух или нескольких несовместимых этносов разных суперэтнических систем, при котором исчезает их своеобразие. Выросшие в зоне контакта люди не принадлежат ни к одному из контактирующих суперэтносов, каждый из которых отличается оригинальными этническими традициями и ментальностью» (Валерий Демин).