Заразные годы

Памятник

В каком-то смысле это благо — не смею власти осудить — к столетью автора «ГУЛАГа» Пономарева посадить. Такой подарок к юбилею, наглядный памятник Солжу: Лев говорит — не сожалею, мы отвечаем — посажу! Мероприятия к столетью — не торжества и не печать: нет, надо плетью, надо клетью такие вещи отмечать.

Чего там, он, конечно, гений, но инструмент его — кулак: среди его произведений всего талантливей «ГУЛАГ». Беда была не в коммунистах, убийцах нравственных и чистых, не в их картавом вожаке в его кургузом пиджаке, беда не в белых и не в красных, не в стукачах и несогласных, не в плюралистах и столпах, не в атеистах и попах, не в соблазнительных идеях, чей гнусный шарм непобедим, и не в коварных иудеях, с кем вместе двести лет сидим, с их социальным непокоем и жаждой матерьяльных благ, — а просто здесь, чего ни строим, все превращается в ГУЛАГ, и вся культурная Рассея, поняв, что он неисцелим, об этом пишет «Воскресенье», «На дне» и «Остров Сахалин».

Таких жаровен и коптилен не знали ни в каком аду, и врут, что он неэффективен: ГУЛАГ не сводится к труду. Исконный смысл его явленья, как понимает большинство, был в сокращенье населенья, оптимизации его — а то плодится и плодится, ползет и ширится пятном… И если в чем у всех единство — то разве в кодексе блатном: кругом закон и феня урок, бугры, терпилы, блатари, кто поумнее — тот придурок, кто не придурок — тот умри; конструктор, ядерщик, акустик[101] — в «шарашку», чтобы не скучал; кто не опущен — тех опустят, кого отпустят — тот стучал… Вожди любой известной масти, кто староват, кто моложав, для одного стремятся к власти: чтоб править, всех пересажав. Вся сила лидера — в оскале, в колымизации. Еще б! А тех, кто больше выпускал, — как Горбачев или Хрущев, — тех, слава богу, не сажали, точней, сажали не в тюрьму, причем они не возражали, поскольку знали, что к чему.

На свете нет такого мага, чтоб изменить такой удел. Никто не вышел из ГУЛАГА, кто в нем хоть сутки просидел: ни Березовский, ни Гусинский, ни рус, ни немец, ни поляк, ни Подрабинек, ни Радзинский, ни автор ро́мана «ГУЛАГ», пусть даже он не переломан и сохранил свой честный лик.

Но как прекрасен этот ро́ман! Все хороши, а он — велик: хотя «Денисыч», «Круг» и «Корпус», отчасти даже «Колесо», — все хороши, но это компас. В нем воплотилось наше все. Он, как плита, стоит под нами, источник общей мразоты: все преходяще, он — фундамент, синоним вечной мерзлоты, он нам и армия, и школа, видеоряд и звукоряд… Стоят без праведников села, а без ГУЛАГа не стоят.

И никакая перестройка не станет угрожать ему: на свете нету солнца столько, чтоб растопило Колыму. Порой тут сокращают сроки, чтоб бабки Запада привлечь, порой печатаются строки из «Пыток» и «Бутырских встреч»[102], но дальше, собственно, ни шагу. Навек бессмертен наш барак: как лучший памятник ГУЛАГу стоит нетронутый ГУЛАГ, надежен, крепок, потрясающ. В нем злобный вой и дикий рев, на нем доска, на ней Исаич, внутри сидит Пономарев.

Суверенное

…Как живу — так пишу, полагая, что где
Нету жизни — там, может быть, нету и смерти.

Нонна Слепакова, 1995

Не хочу, чтоб было как в Париже,
Где поныне страсти не остыли,
Где горит — хотя и дым пожиже —
То же пламя, что во дни Бастильи.
Не хочу, чтоб было как в Европе,
Где меньшинства нагло офигели,
Где, давно сплетясь в одном окопе,
Атакуют беженцы и геи.
Не хочу, чтоб так, как в Украине,
С дикостью почти что африканьей,
Где настолько планку уронили,
Что нельзя прикрыть автокефальей.
Не хочу, чтоб было как в Британье,
Что самостоятельностью бредит,
Но теперь попала в испытанье,
Ибо ей не разрешают «Брекзит».
Не хочу, чтоб было как при Трампе, —
Санкциями, твари, задолбали, —
Но еще страшней при этой тряпке,
Болтуне и чмошнике Обаме.
Не хочу, чтоб было как в Мадриде —
Воздух там горячий и соленый
И который год уже, смотрите,
Мучатся разводом с Барселоной.
Не хочу, чтоб было как в Дамаске,
Где ИГИЛ[103] досель не уничтожен
И от Штатов, действующих в маске,
Неповинный бедствует … [104].
Не хочу, чтоб было как в Италье,
Где полно скандалов и протеста,
Где у всех бывают генитальи,
А у нас давно пустое место;
Не хочу, чтоб было как в Алжире,
Не хочу, чтоб было как в Гаване,
Где на честь и совесть положили,
А Россию вечно предавали;
Где цветут циничные пороки,
Где в трущобах ад и хуже ада, —
Не хочу, чтоб так, как на Востоке,
Но и как на Западе — не надо,
Где полно госдеповских печенек,
Где согласны слушать «Пусси Райот» —
Люди там не могут жить без денег,
Люди там живут и умирают.
Не хочу в Бейруте и Багдаде,
Не хочу в пустынном Эр-Рияде,
Не хочу в Суоми и в Пекине,
А хочу в соломе и в мякине,
В тех краях, где нет пучин и бедствий,
В тех краях, где нет причин и следствий,
Правых и языческих уклонов,
Права и физических законов, —
Где любой исход давно отыгран,
Где бессильны пафос и анализ,
Где и жизнь сама — смотри эпиграф —
Кончилась, не то не начиналась.

101

См. «В круге первом».

102

В том же «Круге первом».

103

Он запрещен в России.

104

Пропуск, потому что его там нет.