Я лишнего не требую от Бога, не трогаю чужого, словно тать… Что можно делать с ней? Довольно много. Особенно приятно с нею спать. И вот я сплю, не парясь, не меняясь, не вспоминая, где и как живу, привычно и заученно смиряясь с тем, с чем нельзя мириться наяву, я разучился связно изъясняться, отвык от рефлексии и труда…
Но, Господи, какие сны мне снятся!
Как видим, даже в рифму иногда.
Природное[19]
Поглядишь репортаж Си-эн-эна — и подумаешь: благословенна наша Русь, согласитесь со мной. Китежанка, Христова невеста! Удивительно гладкое место нам досталось в юдоли земной.
У японцев бывает цунами, их жестоко трясет временами, регулярно колотит Хонсю — магнитуду поди сфокусируй! — а недавно еще Фукусимой напугало Японию всю. Разумеется, наши мудрилы понимают, что все — за Курилы (мы не выдадим их наотрез), за сверканье на нашенском фоне «Мицубиси», «Тошибу» и «Сони», и вопще за излишний прогресс.
Или в Штатах бывает торнадо: разумеется, так им и надо — за фастфуд и тотальный захват, и за наши несчастья, пожалуй: ведь и в летней жаре небывалой Мексиканский залив виноват! А восточные земли, в натуре? Там бывают песчаные бури, что верблюдам страшны и ослам, да и людям губительна пасть их; и во всех этих местных напастях виноват радикальный ислам. Всем вокруг — от чучхе до иракца — есть на свете за что покараться, все достойны огня и чумы. Нет проблем лишь у нашей державы. Разве только лесные пожары, да и те ведь устроили мы.
Как посмотришь на эти пейзажи, где и птица летящая даже представляется новостью дня, как посмотришь на эти просторы, что, покорны, добры и нескоры, засосут и тебя, и меня, как посмотришь на отчие сени, где торнадо и землетрясений никакой не видал старожил, — потому что не любит прогресса, ни к чему не питал интереса и с прибором на все положил… Это вы до того осмелели — бьетесь, верите, ставите цели; нас же сроду никто не потряс. Снег, равнина да месяца ноготь! Ни трясти, ни кошмарить, ни трогать мирозданию не за что нас. Ведь и трус[20], что шатает твердыни, послан вам от излишней гордыни, чтоб напомнить, где Бог, где порог, — мы же в этом и так убедились: наши почвы в кисель превратились, а мозги превратились в творог.
Богоданная наша равнина! Не опасна, не зла, не ревнива и на всем протяженье ровна, безразлична, стабильна, послушна, ко всему глубоко равнодушна — от добра до бабла и говна! Тучи пухлые, тихие воды… Но немилостей ждать от природы мы не можем, бессильно скорбя. Если бедствия брезгуют нами, то в отсутствие всяких цунами истребляем мы сами себя; от торнадо хранимые Богом, постоянно, под всяким предлогом, круглый день, от зари до зари, под лазоревыми небесами мы усердно гнобим себя сами.
И справляемся, черт побери.
Никейское
К церемонии вручения национальной кинематографической премии «Ника».
Ну что, коллеги, минул год. Мы, как жена при пьяном муже, все время ждем: прибьет! убьет! А между тем бывает хуже, и в целом — множество причин предаться радостному крику. Вот «Дождь» нас, скажем, замочил, и мы отправились на «Нику». Тревожит, собственно, одно среди довольства и покоя: у нас не то чтоб нет кино, но как-то мало и такое, что стало стыдно награждать, ругать смешно, смеяться подло… Да и чего бы, в общем, ждать, когда всего осталось по два? Распад, забвение азов… Права Европа, нас отторгнув. Не видит импортных призов несчастный наш кинематограф. Мы на скамейке запасных, и это грустная скамейка. Причина есть, о ней и стих: мы все живем внутри ремейка. Все киноведы морщат лбы: новейших тем для фильма мало! Ремейк «Иронии судьбы», ремейк «Служебного романа»! Меняем золото на медь. Я сам ремейк — мамуль, скажи же![21]
Короче, все теперь ремейк: труба пониже, дым пожиже. Наш модус нынешний таков — сплошной простор для балагуров: ремейк «Кубанских казаков», каким бы снял его Сокуров. Где некогда дымились щи — теперь вода с листом капусты. И декорации нищи, и диалоги безыскусны, и накрывается прокат, и всем пустые залы прочат, и палачи играют так, что жертвы им в лицо хохочут… Причины долго объяснять. Важней понять — без слез, без стона: ремейк чего сегодня снять, чтоб как-то выглядеть пристойно, чтоб видом этого кина дивить окрестную планету? Допустим, «Клятва»: ни хрена. Артиста нет, статистов нету, лишь рабство прежнее, на ять, но никакой Чиаурели не смог бы Сталина сваять из этой падали и прели. Чего б изысканней найти, чтоб интеллект, душа, свобода? Ремейк, допустим, «Девяти» тех дней из роммовского года — но где сегодня физик наш? Его, увы, не видно близко — есть только сколковский муляж и программисты в Сан-Франциско. «Кавказской пленницы» ремейк сегодня делать страшновато — нас превратят за это в стейк бойцы крутого шариата, поскольку там большой процент успешных в прошлом командиров, а на сааховский акцент, глядишь, обидится Кадыров… В истекшем, собственно, году имелся ряд поползновений устроить, к общему стыду, ремейк «Семнадцати мгновений», про все шпионские дела. Могла бы быть икона стиля, чтоб Чапман Штирлицем была и там по Родине грустила, — и я бы мог, забывши стыд, поверить в то, что Чапман — Штирлиц, но что по Родине грустит… Пардон, ребята, вы ошиблись.
19
Автор просит не упрекать его в кощунстве и напоминает, что у всякого текста есть лирический герой.