Если честно, это все уже не шутки. Я не стану заниматься стебом пошлым, оказавшись в длинноватом промежутке между будущим лихим и страшным прошлым. Сколько можно на миру терять лицо, блин? Всякий нынешний вождек рениксу мелет, совершенно ни к чему не приспособлен, меньше собственной уборщицы умеет, он согласен занимать любую должность, оставаясь между тем тупее брюквы, — но другие нелояльны-с, ненадежны-с, подозрительны, поскольку знают буквы! Вон канал соорудили образцовый, в нем общественный совет — чего еще вам? — во главе с духовным светочем Донцовой и кошачьим полубогом Куклачевым. Все готовились к глобальной катастрофе, но пришла она в таком гротескном виде! Всем вокруг уже рулят такие профи, что действительно осталось встать и выйти! Вот и вышли бы — торжественны и строги, не дождавшись окончания недели, — режиссеры, сценаристы, педагоги и военные (они уже хотели), оружейники, овеянные славой, и ученые, бесправные, по сути… От кого мы все зависим, Боже правый? Что за шушера решает наши судьбы? Не в Америку, не в Канны, не в Антибы (хоть и там бы многих взяли, без базаров), — просто встать и с отвращением уйти бы, как Сокуров, Лопушанский, Светозаров! А они бы тут вертели, как хотели, доводили бы Отечество до точки, возвращали бы статью о клевете бы, нищих грабили и взламывали почты, и публично бичевали Pussy Riot, и агентом Горбачева назначали, — пусть и дальше все, что могут, засирают, лишь бы мы уже за них не отвечали! Пусть крутилась бы бетоно бы мешалка, потешая иностранных балагуров…
Так и сделать бы. Но Родину-то жалко.
Даже больше, чем «Ленфильм». Прости, Сокуров.
Одно Предложение
Затем ли Державин слагал «Снигиря», а Галич — «Трубят егеря», затем ли написана «Жизнь за царя» и отдана жизнь за царя, затем ли за несколько доблестных строк, за пафосный слог и запал Радищев поехал в Илимский острог, а Новиков в крепость попал, затем ли Демидовы лили металл, и буйствовал Петр-исполин, и Пушкин писал, и Гагарин летал, и Теркин врывался в Берлин, затем ли Чадаев томился тоской, Некрасов рыдал в нищете, затем ли Волконский и с ним Трубецкой цепями гремели в Чите, затем ли Россия слетала с колес, красна от кровавых ручьев, и Ленину все-таки то удалось, чего не сумел Пугачев, затем ли играли в Серебряный век, как больше нигде не могли б, и «Вехи» закончились «Сменою вех», а вслед им неслось «Из-под глыб», затем ли Магнитка, затем ли Дубна, и ширь, и тоска, хоть завой — величие зверства, и зла, и добра, и воли, и скуки самой, затем ли Суворов, террор и застой (который стояч, но глубок), и блеск разговоров, и трижды Толстой[27], и трижды Тургенев[28], и Блок, жестокий, столетьями длящийся пир открытий, отваги, потерь, затем ли Россия, дивившая мир полтысячи лет, — чтоб теперь — чтоб валенка уровень, запах и цвет мы выбрали в цели свои; чтоб Ваенга — наш православный аскет — писала «мичеть» через и; чтоб после Кущевки и Крыма Ткачев, чьи фокусы сильно бодрят, набрал из кубанских своих казачков нагаечный зондер-отряд; чтоб время не двигалось, хоть удавись, а стыло тянучкой во рту; чтоб мелкий, но злобный один дзюдоист сказал инквизиции «тпру»; чтоб главных занятий — распил и разъезд — не думал никто прерывать; чтоб церковь, оправившись, сделала крест орудием казни опять; чтоб прятали бабки у внешних врагов, язык же засунули в ж., а всякое слово из пары слогов тут сложным казалось уже; чтоб вышли в тираж, поделились на сто, подонкам кричали ура; чтоб верхом возможностей сделалось то, чего бы стыдились вчера; затем, чтобы ростом считали развал, ослами набили конвент, чтоб тот патриотом себя называл, кому «идиот» — комплимент; чтоб символом вольности сделать тюрьму, а символом прав — помело, чтоб образ грядущего свелся к тому, чем в прошлом Россию рвало; чтоб прочие земли на парный тотем смотрели, плюясь горячо…
Скажи мне, затем ли?
Должно быть, затем. И правда, зачем бы еще?
Мольба
Обращаюсь к тебе, наблюдатель, обживающий свой закуток; неземной правоты обладатель, сетератор и викизнаток, поглотитель жежешного фарша, воспитатель кавайных детей, обличитель протестного марша и других безнадежных затей! С выраженьем брезгливо-покорным утомленных компьютером глаз ты уселся, запасшись попкорном, и внимательно смотришь на нас. Словно юноша в обществе женском, я теряюсь, смущеньем томясь. По сравненью с твоим совершенством мы действительно фрики и мразь. Нас, ничтожных, ты ставишь на место: мы зарвались в пустом кураже, и от нашего, в общем, протеста толку нет и не будет уже. Если вдуматься, мы унтерменши. Мы увязли в протестной тщете, нас выходит все меньше и меньше, и выходят, конечно, не те. Ты и сам либерален отчасти (обыватель таков искони); ты не любишь российские власти, но не нас же любить, извини! Взять хотя бы меня, для примера, вообще оборзевшего, нах: журналюга, фанат эсесера, жирный юде в коротких штанах! А Немцов, неизменно настырный обладатель ужасных манер, тоже юде, хотя и не жирный, черномырдинский вице-премьер? А Собчачка, гламурная дива во главе недовольных колонн, что на Яшина смотрит блудливо и в квартире хранит миллион? А Навальный, не прячущий шашней с людоедом по кличке Госдеп? А Гудков, кагэбэшник вчерашний, что на площади, руки воздев, вопрощает: «Госдума, куда ты?!» — вместе с сыном годков тридцати… Им бы бросить Госдуме «Мандаты!» — и красиво, достойно уйти, выбирая иную дорогу от эсеровской жалкой гнильцы… Но они не борцы же, ей-богу! По лицу же видать, не борцы! А нацисты, что с геями рядом, распевая простуженный гимн, по бульварам шагают парадом, так что страшно и стыдно другим? (Ты и сам уважаешь меньшинства, как и требует офисный труд, — но ведь это же правда бесчинство! Плюс еще и про пусей орут.) А Каспаров с оскалом нечистым? Ненавидит Каспарова всяк: он ведь был недурным шахматистом, но талант его явно иссяк! Как смешно, и позорно, и жалко наблюдать этот наш миллион! Всем нужна бы хорошая палка, но жалеет гуманный ОМОН. Безобразно. Смешно. Неуместно. Жажда власти. Стремленье к деньгам. И стишки-то мои, если честно, тоже выдохлись: чистый Демьян. Уходи, оппозиция, с улиц, свой повисший флажок теребя. Все мы слили, к чему прикоснулись. Вся надежда теперь на тебя.