Он уже тогда начал заблаговременно скупать нефтяные участки, прослывшие истощенными, — так был уверен в успехе бурового станка, который создавал. Участки скупал он за гроши, а зачем это ему нужно, стало понятно только после того, как Рамазанов запатентовал свою новую буровую машину и на пробу применил ее на своих «мертвых» участках, И мертвые ожили! Так Рашид Рамазанов за короткое время стал одним из самых богатых людей в Баку.
Теперь не приземистая мастерская, а целый огромный завод занят был выпуском «бурового станка Рамазанова». Вскоре превосходство его бурового станка вынуждены были признать даже кичливые европейские и американские нефтепромышленные фирмы. Азербайджанцы гордились Рамазановым — ведь свой человек, земляк, росток родной азербайджанской, огнем напоенной земли.
Шамси Сеидов — глава фирмы «Братья Сеидовы», несомненно самый невежественный из всех азербайджанцев-нефтепромышленников, — был упрямым противником бурового стайка Рамазанова. После того как руководство фирмой «Братья Сеидовы» в результате бегства Шамси перешло в руки сына его Мадата, Рамазанов добился своего и на выгоднейших для Сеидовых условиях поставил свой буровой станок на заброшенном из-за истощенности участке — и участок ожил. Таких заброшенных участков у Сеидовых было много. Рамазанов сам приезжал на промысловый двор Сеидовых и помогал устанавливать свой станок. Только сообразительные и толковые рабочие, такие, как Али-Акбер, Алым, были поставлены работать на этом станке. К ним не случайно присоединили также и хозяйского племянника Шамси.
Нельзя было не восхищаться сноровкой и ловкостью долговязого и длиннорукого Рамазанова, хотя оба они — и Али-Акбер и Алым — знали, что Рамазанов злейший враг бакинских рабочих.
С помощью своего главного кочи — зверя и преступника Ибрагима-ага — Рамазанов создал самую большую шайку наемных убийц, предназначенную для расправы над передовыми рабочими и для запугивания рабочей массы. И ни на одном предприятии Баку не было такой зверской эксплуатации и такого застращивания, как на машиностроительном заводе Рамазанова.
— Так я все-таки пойду, — сказал Алым. — Мне пора.
Али легонько толкнул Алыма в живот, что означало у него прилив хорошего настроения, и засмеялся, сразу во рту его обнаружился ряд белых, необычайно крепких, больших зубов.
— Иди, — сказал он Алыму весело. — Если кто из начальников ко мне зайдет, я скажу, что у тебя началась рвота с кровью и ты пошел в больницу. Я даже побрызгаю здесь карболкой. Начальство так боится чумы, что у любого отпадет охота спрашивать.
Алым кивнул головой и ушел.
У Али-Акбера голова хорошо варит, — очаг чумы не более чем в двадцати верстах от промыслов. Юный Шамси уже не рассчитывает увидеть живыми свою мать и сестер. Вот так и происходит с людьми. Приехал в Баку хозяйский племянник, перед дядей хвостом вилял, в глаза заглядывал, только и слышно было, как толковал среди рабочих: «дядя мусульманин», «мы мусульмане», «он нам родной по языку и по крови»… А как началась чума и дядя показал свою трусость и подлость, бросил в беде своего племянника, и семью его, и всех мусульман, тут человек и прозрел. Больше он уже не ослепнет. Конечно, Шамси еще таскает с собой потертый дедовский намазлык [5], молится на восходе и на закате, «омывает» ноги сухим песком и — чуть свободный час — хватается за сааз и стонет, тянет, перебивая всхлипами, бесконечные песни к возлюбленной, которой у него еще нет… А теперь сааз заброшен: понял юноша, что его горе — это общее горе.
Пройдет какой-нибудь год-два, и он сравняется с Али-Акбером, исконным бакинцем, который по праздникам надевает тройку, носит часы и читает по-русски книги и газеты.
Алым нашел дыру в заборе, отделявшем один промысел от другого, и скользнул в нее. Еще минут двадцать, стараясь держаться поодаль от вышек, он шел по неровной разбитой дороге — она вилась среди серых камней и отливающих радугой луж… Здесь, одна выше, другая ниже, стояло несколько приземистых закопченных вышек, возле них кое-где видны были люди. Не изменяя походки, Алым всматривался в каждого человека и вот наконец увидел того, кого искал. Возле вышки, более приземистой, чем та, на которой работал Алым, виден был мотор. Он то заводился и трещал, то вновь замолкал, и возле него, присев на корточки, возился невысокого роста человек в черной барашковой шапочке — видно, чинил его…