Возле кухни Юхи всегда было полно гражданских. Они жадно выскребали из котелков и мисок суп и с интересом рассматривали смуглого усатого повара.
Известие о том, что план заминирования города не получен, легло на душу тяжестью недобрых предчувствий. В таком настроении я добрался до помещения, в котором располагался вместе с другими офицерами.
Уже издалека слышалось хоровое пение: «Сидели мы на крыше, а может быть, и выше…» Среди всех выделялся фальшивящий, хриплый голос фельдшера. Мы прозвали его «Равняйсь», так как он дал такую команду вместо «Равнение направо».
Когда я вошел, развеселившийся поручник Мацишин затянул партизанскую песню: «Шел солдат своей дорогой…» Мой приход в какой-то мере нарушил компанию.
— Вы веселитесь, а ведь мы в любой момент можем оказаться на том свете.
— Именно поэтому мы и веселимся, — ответили мне и вручили новенькие шпоры.
— Что это такое?
— Новогодний подарок от Гитлера. И это тоже…
Коробка была довольно увесистой и выглядела красиво: ярко раскрашенная, с наклеенными пропагандистскими лозунгами на немецком языке.
— Мы нашли здесь целый склад с немецкими подарками. Не успели, сукины сыны, ни раздать солдатам, ни забрать обратно в фатерланд.
— Но это же беспечность с вашей стороны! Фашисты могли умышленно…
— Нет! — запротестовали мои коллеги. — Фельдшер первым попробовал и сказал, что если через час кондрашка его не хватит, то можно есть. В случае чего без него война как-нибудь обойдется, а продовольствие жалко.
Фельдшера действительно кондрашка не хватил, зато он потерял сознание от обычного опьянения. Он опорожнил уже третью пачку, а следовательно, и такое же количество бутылок рейнского.
— Только какое-то несладкое вино, — жаловались коллеги:
— А шпоры когда-нибудь нам тоже пригодятся, — добавил хорунжий Розкрут.
И действительно, пригодились. Во время репатриации летом 1945 года часть автомашин мы отдали, а сами ездили верхом. Это касалось тех подразделений, которые занимались первой уборочной кампанией на возвращенных западных землях.
Во время пребывания в Варшаве происходили неожиданные встречи солдат из разных частей. Случайно я наткнулся на Болека Солецкого. Он дослужился до взводного, стал топографом. Вспомнили совместные бои. Болек как-то посоветовал мне собирать чернику, так канона хорошо действует на желудок. И вот однажды, собирая ягоды, я увидел на них человеческий мозг. Почувствовал трупный запах и через минуту в ягоднике обнаружил немецкий шлем, а в нем остатки головы.
Болек рассказывал о своих делах, а я мысленно перенесся в те дни и в те минуты, которые меня наполняют каким-то чувством подсознательного страха.
Ход фронтовых событий настолько изменчив, что трудно со всей точностью восстановить их уже спустя три дня, не говоря о восстановлении деталей за несколько лет. Однако есть события, которые не забываются никогда.
Мне захотелось, например, узнать все о старшем сержанте Фургале.
— Он ранен, — сказал Болек, — но не тяжело.
Я успокоился.
— Скажи, Болек, почему он меня так преследовал, а при случае и тебя?
— Ты напоминал ему его сына. А когда ты пошел в офицерскую школу, он просто места себе не находил.
— А где его сын?
— В том то и дело, что он не знает. Отсюда одновременно и неприязнь, и любовь к тебе.
К нам подошли несколько солдат.
— Не узнаешь? — спросил Болек.
Один из них, мой бывший взводный, отдал честь и двинулся ко мне. Мы бросились друг другу в объятия.
— Владек! Ах ты старое Пудло![4] — крикнул я фамильярно, несмотря на то, что это был мой бывший непосредственный начальник.
Капрал Пудло пришел в себя и начал обращаться ко мне: «гражданин поручник».
— И Хим-дым (так мы звали нашего химинструктора) с тобой! А это кто? — показал я на третьего.
— Это новенький. Он на твоем месте.
— Только ты, брат, старайся, — сказал я, протягивая ему руку, — иначе… — Что добавить, в голову мне не приходило, но третий выручил меня резким: «Так точно!» — А помнишь, — обратился я к Хим-дыму, — как ты устроил химическую тревогу, увидев горящую конфетную начинку на кондитерской фабрике? Чтоб тебе ни дна ни покрышки… Побегали мы тогда два часа в противогазах.