— Если это не так, то почему ты не приходил столько времени?
— Не мог. Сама знаешь, отца мобилизовали. Позавчера он приехал и через несколько часов опять уехал. Мне приходится много читать, готовиться к дискуссиям. Я уже присутствовал на двух интересных беседах. К нам, молодым, предъявляют большие требования…
— Кто предъявляет?
— Партия. Нам нужно готовиться…
— К чему?
— Как к чему? К грядущей революции.
Она внимательно посмотрела на него. Ей стало страшно и в то же время она гордилась Ради. Еще бы — он готовится стать настоящим революционером. Как Караджа, как Ботев и Левский бороться за счастье народа. Нужно иметь пламенное сердце, чтобы вести за собой людей.
— Значит, ты совсем меня забудешь!
— Приходи в клуб и ты, если хочешь, чтобы мы были вместе.
Когда они вышли из леса, на небе появился молодой месяц.
— Давай встретимся завтра вечером, — сказал на прощанье Ради.
— Хорошо. Завтра вечером…
Весь город взволновала печальная весть. В военной тюрьме умер Алеша. Его здесь знали все. Те, кто жили напротив леса, привыкли к его песням. Одинокий, больной, безобидный человек. От чего он умер? От болезни?.. Тогда почему в военной тюрьме?.. Эти вопросы не давали людям покоя. И поскольку была суббота, день, когда мужчины обычно стриглись и брились, каждый спешил обменяться мыслями по этому вопросу. Парикмахерская Томы была набита битком. Слуга еле успевал приносить кофе. Многие занимали очередь и шли в кофейню напротив. И там, и в парикмахерской смерть Алеши вытеснила ежедневные разговоры о войне, о дороговизне, о частичной мобилизации. На кресле, откинув голову на спинку и вытянув левую руку с мундштуком, сидел заместитель председателя окружного суда. Тома нарочно медлил со стрижкой его кудрявых волос — ждал, что судья что-нибудь скажет.
— Чего тут говорить: лиши свободы такую вольную птицу, как Алеша, она тут же погибнет…
— Нет, вы только подумайте, еще не объявлено военное положение, а военный трибунал уже действует. Безобразие! — возмущался Ботьо Атанасов.
Судья приподнял голову, чтобы посмотреть на того, кто так дерзко критикует власти.
— Вы, господин Атанасов, мне кажется, юрист. Кому-кому, а уж вам не следовало бы так говорить, — изрек судья и занял прежнее положение.
— Мы же еще не воюем, а жертвы уже есть. На каком основании был задержан этот несчастный? — не унимался Атанасов.
— Не хотел идти в армию, — вмешался Ми ко.
— Его ж еще не призвали. Почему тогда он оказался в военной тюрьме?
Судья стряхнул пудру с лица и, пока слуга чистил его пиджак щеткой, ответил:
— Мы можем сожалеть о смерти нашего земляка, но при чем тут власти, а тем более военные, да еще в такое время. Он получил повестку…
— Но ведь он был в запасе!
— Извините! Мобилизация есть мобилизация. А он пришел в казарму и швырнул военную форму, заявив, что он толстовец.
— Если власти боятся таких людей — плохи наши дела.
— Дело в том, господин Атанасов, что он принялся агитировать, проповедовать свои идеи среди других мобилизованных… Кстати, нет ли у толстовцев чего-то общего с социалистами?
— Ничего! — резко возразил Атанасов.
— Допустим. А отказ от военной службы?
— Побольше бы таких, как Алеша, тогда правительство подумало бы, нужно ли воевать, а если нужно, то с кем!
Судья сердито посмотрел на него и вышел из парикмахерской.
В этот субботний вечер больше обычного было посетителей и в кофейне Аврама. Стулья, поставленные в жиденькой тени молодой ивы рядом с чешмой[24], скамейки перед зданием управы заняли люди победнее, те, что редко посещали подобные заведения. Здесь были пожарник Янко в фуражке набекрень, Курокито, рассыльный из суда и сапожник Милан. Все только и говорили о смерти Алеши.
— Подожди, Милан, подожди! Не то говоришь. Алеша плевал кровью.
— Но почему, почему в тюрьме?..
— Он в госпитале умер, не в тюрьме. Я знаю. Бумаги видел. — Курокито наклонился, чтобы его не услышали другие.
— Врешь! Тут свои руки военные приложили…
Булочник Рашко расстегнул жилет.
— С каких это пор стали брать в солдаты больных? Объясните мне. Что делать больным на фронте?
— Больной не больной — на это не смотрят. Вон мой сосед Бабукчиев: в армии не служил и семья у него большая… Месяц как взяли, и ни слуху ни духу, — сказал Янко, поправив свою фуражку.
— Знаю. От его сына, — перебил его Милан. — По всему видно — готовятся наши. Видать, большая война надвигается. Ощетинились друг против друга волки-капиталисты, подавай им новые земли, новые богатства, новых рабов… И то сказать, не их же сыночкам на фабриках и шахтах работать!