— Правильно, — поддержал проводника Данченко. — Некоторые шибко храбрые товарищи поступают по-козлиному: сперва шагнут, а потом подумают: не зря ли?
Петухов покраснел:
— Пусть я козел. Но есть еще ослы…
— Прекратить! — рявкнул, забывшись, Данченко.
Доктор оторопело заморгал.
— Ну и бас! Протодьяконский. Вам, милейший, в соборе петь.
В назначенное время приехал Чен, привез цивильное. Пограничники переоделись. Данченко с трудом натянул куртку, руки высовывались из рукавов чуть не до локтей. Петухов, несмотря на уговоры товарищей и протесты Чена, расставаться с обмундированием не захотел, поверх свитера надел гимнастерку.
— С формой не расстанусь; хоть сопливое, да мое. Привык. Я военнослужащий, рядовой пограничных войск СССР, и военную форму, выданную мне по приказу наркома, снять не имею права.
— Зачем ты так, Кинстинтин? Мы с Петюшкой тоже солдаты. Сейчас полезней прикинуться гражданским, местным жителем.
— Похож ты на местного! Вылитый китаец.
— Тут всякие народы живут. И все же лучше переодеться. Военная хитрость. Верно, старшина?
Данченко не ответил.
Лещинскому эта полемика казалась смешной: нашли о чем спорить? Таня принесла с кухни большой рюкзак.
— Тут продукты, чай в термосе. В пути пригодится.
— Харчишки в дороге — первое дело, — сказал Говорухин. — Спасибо, сестренка.
— Пора уходить, — распорядился Чен. — Вы, Григорий Самойлович, останьтесь, вас могут увидеть.
— Помилуйте! Сейчас же глубокая ночь.
— Так будет лучше.
Попрощавшись с доктором, пограничники и Лещинский подошли к Тане, девушка лукаво улыбнулась.
— Расставание откладывается, я провожу вас.
— Таня поедет с нами, — пояснил Чен. — Вывезем вас из города, тогда и простимся.
— А дедушка не возражает? — спросил Лещинский.
Таня погрозила ему пальцем:
— Я уже взрослая, Стасик.
— Григорий Самойлович знает, — добавил Чен. — Мы обо всем условились заранее.
— Совершенно справедливо. Сожалею, друзья, что не удосужился проверить ваши зубы. Возможно, кому-нибудь необходимо поставить пломбочку, кабинет у меня первоклассный, новейшее, самое совершенное оборудование, а мы им не воспользовались. Запамятовал, совсем упустил из вида.
— Что вы, что вы, Григорий Самойлович! — комично ужаснулся Петухов. — Я от одной бормашины в обморок падаю, не говоря уже о прочих инструментах…
На улице ни души, беглецы забрались в затянутый брезентом кузов небольшого грузовика. Чен сел за руль, рядом примостилась Таня.
— Прощай, Приятный Уголок, — сказал Петухов. — Начинаем новую жизнь.
— Начни-ка ее с поиска гвоздя, — попросил Данченко. — Надо в брезенте дырки проколоть.
— Попробуйте этим. — Лещинский протянул маленький перочинный ножик.
— Никак лезвие не вытащу. Игрушечный, что ли?
— Для ногтей. Ножницы, пилочка… Позвольте…
— Неужели маникюр делаешь? — Петухов прорезал брезент над кабиной и бортами. — Ну и фрукт!
— Руки мужчины должны содержаться в порядке. Так принято в цивилизованном обществе.
— Вот оно что. На фронте я как-то об этом не думал…
Чен вел машину уверенно, плавно наращивал скорость; Таня ерзала на сиденье, высматривая полицейских, — не дай бог, остановят. За себя она не боялась, страшно подумать, что ожидает пограничников. И Стасику несдобровать. Судьба Чена девушку не тревожила — дедушкин пациент ловок, пронырлив, у него большие связи. Выкрутится. Чен, однако, нервничал, часто поглядывал в зеркальце — не догоняет ли полицейский автомобиль. Чен страшился не за себя — в случае неудачи за него ответят старенькая мать, жена, малыши. Японцы не пощадят даже новорожденного. Но дорога была пустынной, лишь изредка встречались повозки — огородники везли на базар рис и лук. Фары высвечивали голые, ощетинившиеся редкой стерней поля — бобы и горох давно убраны. Порой снопы света выхватывали из темноты крытые фуры[221], рядом, устало понурив рогатые головы, размеренно жевали жвачку волы. Стреноженные кони, потряхивая спутанными гривами, подбирали мягкими, порепавшими[222] губами с земли вялые стебли пожухлой травы.
Когда вспыхивал свет фар, кони беспокойно прядали ушами, волы свое монотонное занятие не прерывали.
Миновали пригородный поселок, впереди ярко светились окна контрольно-пропускного пункта. Вооруженные полицейские проводили грузовик щупающими взглядами. Усилием воли Чен заставил себя не увеличивать скорость. Полицейские встречались и позже; на пересечении дорог мимо метеором пронесся жандарм-мотоциклист. Обогнав грузовик, он сбавил скорость, Данченко достал пистолет, Чен напрягся, пригнулся к рулю — сейчас начнется! Петухов облизнул обветренные губы, но ничего не произошло, мотоциклист, прибавив газу, исчез в темноте.
221
Фура — до второй половины XX века фурой называлась большая, длинная телега для перевозки тяжелого груза, запряжённая лошадьми или волами. —